Будагов Р.А. Введение в науку о языке. 2003

раскрывает смысл этих переходов. Последние ему и он относятся к Анатолю Курагину, сопернику князя Андрея. Вместе с тем Толстой столь же выразительно ведет и другую линию — от описания переживаний своего героя к его раздумьям. Таким образом, здесь и переход от 3-го лица («Он живо вспомнил..») к 1-му («я понимал эту душевную силу...»), вызванный комплексным описанием дум князя Андрея, и новое значение местоимения он в конце отрывка, обусловленное воспоминанием самого князя Андрея о другом лице. Формальная пестрота переходов в системе местоимений и временное отсутствие опоры на собственные имена в этом описании вызваны общим стремлением художника к максимальной выразительности и краткости в передаче сложных раздумий князя Андрея. Своеобразие построения определено своеобразием замысла. Вместе с тем писатель уверенно ведет читателя по определенному руслу, опираясь на широкий контекст предшествующих событий.

Стилистическая подвижность личных местоимений проявляется в разнообразных явлениях. Обычно думают о себе в 1-м лице, но это не помешало Юлию Цезарю написать «Записки о галльской войне», в которых автор всегда сообщает о себе в 3-м лице: «Он послал подкрепления», «Цезарь решил принять сражение».

Вромане Анатоля Франса «Преступление Сильвестра Бонара» старик Бонар часто размышляет о себе во 2-м лице: «Ну, старикашка Бонар, что ты на это скажешь?» Привычку своего героя, подпоручика Ромашова, думать о себе в 3-м лице в определенных ситуациях отметил А. Куприн в повести «Поединок»: «И все-таки Ромашов в эту секунду успел по своей привычке подумать о себе картинно в третьем лице: “И он рассмеялся горьким, презрительным смехом”» (гл. 3). Таким образом, передвижение категории лица всегда приводит к определенному стилистическому эффекту: к своеобразной «объективизации» событий у Цезаря, к старческому добродушному умилению над

своими поступками у героя А. Франса, к показной театральности жеста у доброго купринского Ромашова1.

Внекоторых случаях стилистическое своеобразие употребления местоимений обусловливается особенностями языка определенной эпохи. Если в каком-нибудь современном рассказе мы прочитаем «Иван Иванович подошел к зайцу. Он был очень весел», то у нас возникает законный вопрос: «Кто был весел — заяц?» Иначе складыались отношения между существительны-

1 Различие в обращении к другому лицу на ты или на вы имеет не только лингвистическое, но и этическое значение, о котором см.: Канторович В. Ты и Вы (этические заметки) // Наш современник. 1959. № 1. С. 206–217.

ми и местоимениями во многих древних индоевропейских языках. Местоимения с бóльшей легкостью могли «отрываться» от существительных, чем в современных языках. Поэтому у Гомера в «Илиаде» и «Одиссее» часто встречаются конструкции с «оторванными» от имен местоимениями.

Вот, например, в русском переводе в двадцать первой песне «Илиады» (строки 64–74), в которой описывается встреча Ахиллеса с Пелидом. Ахиллес произносит речь, после чего Гомер сообщает:

Так размышлял он и ждал. А тот приближался в смятенье, Чтобы с мольбою колени обнять Ахиллеса. Всем сердцем Смерти злой избежать он стремился и сумрачной Керы...

Тот же к нему подбежал и, нагнувшись, схватил за колени. Медная пика над самой спиной пронеслась и вонзилась В землю, желаньем пылая насытиться плотью людскою. Тот же одною рукой с мольбой обнимал его ноги, Острую пику другой ухватил и держал, не пуская1.

С позиции современного языка такое многократное повторение указательного местоимения тот кажется двусмысленным (кто тот?). Между тем во многих древних языках подобное повторение не только указательных, но и личных местоимений было вполне обычным. Оно обусловливалось, по-видимому, тем, что произведения, подобные «Илиаде», рассчитывались не столько на читателя, сколько на слушателя. А слушатель представлял себе героев, о которых шла речь, как бы видел их перед собой. Поэтому автору не надо было каждый раз напоминать читателю о том, к кому относятся все многочисленные он, она, тот, та и т.д.

Местоимения опираются на широкий контекст не только в грамматической, но и в стилистической системе языка2.

1 Илиада / Пер. В. Вересаева. М.; Л., 1949. С. 447. Исследователями отмечались и явления противоположного характера (повторение существительных вместо ожидаемых по современным нормам местоимений) в некоторых старых европейских языках.

2 О местоимениях см.: Овсянико-Куликовский Д.Н. Синтаксис русского языка. 2-е изд. М., 1912. С. 183–185, 288–295; Воробьев-Десятовский В.С. Развитие личных местоимений в индоарийских языках. М.; Л., 1956 (особенно с. 3– 17); Кацнельсон С.Д. К генезису номинативного предложения. М.; Л., 1936. С. 11–21; Мигирин В.Н. О некоторых случаях образования местоимений и местоименных выражений // Изв. Крымского пединститута. Т. XIV. Симферополь, 1949 (разделы 1 и 2); Фельдман Н.И. Японский язык. М., 1960. С. 39–40 («Для 1-го лица, — пишет автор, — история японского языка насчитывает 17, для 2-го — 30 с лишним местоимений»); Blok H. Localism and Deixis in Bantu Linguistics // Lingua. 1956. N 2. P. 382–419.

9. Глагол и его грамматические категории (времени, вида и наклонения)

Наряду с именем существительным глагол — одна из главных частей речи. И это естественно, так как вместе с предметностью в широком смысле действие и состояние являются теми понятиями, которые наиболее часто передаются в языке. Уже античные философы особо выделяли имя и глагол, считая, что другие «части словесного выражения» находятся в той или иной зависимости от первых двух1.

Глагол — это часть речи, называющая действия (работать, строить, рисовать) или представляющая разнообразные процессы в виде действия — состояние, проявление признака, изменение признака, отношение к кому-нибудь или чему-нибудь (надеяться, беспокоиться, ворчать, любить, краснеть, дремать, стоять, расти, уважать)2. В этом плане утверждают, что действие в широком смысле является характерной особенностью глаголов, подобно тому как предметность в столь же широком понимании — характерная особенность существительных (хотя последние обозначают не только собственно предметы, но и понятия). Тот или иной важнейший признак определенной части речи подчиняет себе другие возможные признаки этой же части речи. Менее существенные признаки оказываются в зависимости от центрального признака, определяющего существо каждой части речи. Если бы в действительности не было так и каждая часть речи характеризовалась суммой одинаковых признаков (без выделения центрального признака), то говорящим на многих современных языках было бы затруднительно быстро отделять одну часть речи от других. Между тем, хотя части речи теоретически часто соприкасаются и переплетаются, в большинстве современных индоевропейских языков (как и в ряде других) они практически все же достаточно ясно различаются. И это понятно, если не забывать о том взаимодействии между частями речи и логическими категориями, о котором речь шла раньше.

Глагол имеет разнообразные грамматические категории, число которых в разных языках бывает различным. Вместе с тем сами эти категории могут выражаться своеобразно.

матики русского языка» (Ч. 1. М., 1960. С. 407).

9. Глагол и его грамматические категории (времени, вида и наклонения) 337

Понятие сказуемого (предиката) значительно шире понятия глагола. Предикативность («сказуемость») может быть выражена разными частями речи, например именем существительным, ср.: он офицер, но: он был офицер. Несмотря на то что предикативность передается по-разному, все же глагол является главным средством ее выражения, особенно в языках индоевропейских. Иными словами, предикативность является первичной функцией именно глагола в предложении, тогда как в других частях речи она выступает как подсобное средство, как их вторичная функция.

Следовательно, подобно тому как каждая часть речи характеризуется центральным признаком (наряду с другими, подчиненными признаками) в морфологической системе языка, так в синтаксической системе каждая часть речи приобретает свою главную функцию. Предикативность — главная (первичная) функция глагола.

Как ни кажется сейчас глубоким различие между существительным и глаголом, исторически оно оформилось не сразу.

Хотя в истории русского языка глагол и имя отчетливо разделены уже в древнейших памятниках, однако, как предполагал Потебня, причастие в древнерусском языке в известной степени еще сохраняло некоторые следы былой близости между именем и глаголом, которая была характерной для еще более древней эпохи языкового развития. Чтобы понять, в чем тут дело, укажем, что и в современном русском языке причастие может выполнять различную функцию. Так, в предложении «Петров ощутил чувство радости, волновавшее его в Москве» причастие волновавшее носит явно предикативный (глагольный) характер, тогда как в предложении «Петров ощутил волновавшее его еще в Москве чувство радости» то же причастие приобретает атрибутивный характер, выступает как своеобразное определение к «чувству радости». Но если в современном языке причастие может функционировать и в том и в другом значении в зависимости от синтаксического построения и смысла высказывания, то в древнерусском причастие имело по преимуществу предикативный характер, употреблялось как своеобразное имя-предикат.

Вместо древнерусского «есть церкви стоящи» (стоящи — причастие) современное «церковь стоит», вместо «сhде княжа» (княжа — причастие) — «сел княжить», вместо «въставъ рече» (въставъ — причастие) — «вставши сказал». Если же принять во внимание, что в древнерусском языке личная форма глагола была в подобных случаях не всегда обязательна, то станет ясным,

что в древнем языке причастие имело бóльшую предикативную силу, чем теперь1.

Наличие в языке особой категории причастия, которое в предложении может выполнять функцию имени-определения и функцию предиката и которое в древнем языке было, по-видимому, более предикативно, чем в современном, опосредствованно свидетельствует о пережитках той эпохи в развитии языка, когда глагол еще недостаточно отделялся от имени, когда имя в предложении широко использовалось в предикативной функции.

За пределами индоевропейских языков, например в некоторых палеоазиатских языках, имя может еще ближе стоять к глаголу. В чукотском языке при помощи специального показателя -лъ- образуется особая категория имен с причастным значением. Эти имена имеют предикативное оформление и получают показатели лица. Например:

эвиръ-ы-лъ-и-гым — букв. «одежный я», т.е. «я имею одежду»; эвиръ-ы-лъ-и-гыт — букв. «одежный ты», т.е. «ты имеешь одежду»; эвир-ы-лъ-ын — букв. «одежный» он», т.е. «он имеет одежду», и т.д.

Вместе с тем эти же имена могут употребляться атрибутивно (в определительном значении), и тогда они склоняются.

Абсолютный падеж: эвиръ-ы-лъ-ы-н — «одежный», т.е. «имеющий одежду».

Отправительный падеж: аверъ-ы-лъ-епы — «от одежного», т.е. «от имеющего одежду».

Дательно-направительный падеж: аверъ-ы-лъ-еты — «к одежному», т.е. «к имеющему одежду», и т.д.2

Таким образом, в зависимости от контекста, в зависимости от того, что хочет сказать говорящий, имя выступает то в атрибутивном, то в предикативном оформлении. Следовательно, различие между именем и глаголом устанавливается в чукотском языке в самом контексте, в процессе высказывания. Имя оказывается настолько многогранным, что легко может быть использовано и

всобственно именном и в глагольно-предикативном значении3.

1 См. подробное развитие этих положений Потебни в яркой статье Д.Н. Ов- сянико-Куликовского «Потебня как языковед-мыслитель» (Киевская старина.

1893. Т. XLII. С. 280–287).

2 См.: Богораз В.Г. Чукотский язык // Языки и письменность народов Севе-

ра. Ч. 3. М., 1934. С. 23; Скорик П.Я. Очерки по синтаксису чукотского языка. Л., 1948. С. 24.

3 Для других языков см. сборник ст.: Эргативная конструкция предложеия / Рус. пер. М., 1950 (в особенности работы Уленбека о языках индейцев Северной Америки, Дирра — об иберо-кавказских языках, Соммерфельта — специально о грузинском).

9. Глагол и его грамматические категории (времени, вида и наклонения) 339

Как бы ни были многочисленны точки соприкосновения имени

иглагола в прошлой истории многих языков, как и в некоторых современных языках, несомненно, однако, что в процессе развития языков растет и углубляется дифференциация между именем

иглаголом. Эта дифференциация приводит к тому, что существительные и глаголы со временем превращаются не только в главные, но в известной степени и полярные части речи.

Обособившись от имени, глагол действительно стремится занять самостоятельное положение в предложении. И это вполне понятно, ибо наряду с именем (подлежащим) глагол (сказуемое) цементирует предложение, способствует выражению главной идеи высказывания. В этой связи становится понятным и другое — то, почему глагол по отношению к имени более независим в предложении, чем, например, прилагательное по отношению к существительному. Прилагательное, передавая идею качества или отношения, немыслимо без самого имени, к которому относится это качество или отношение. Поэтому и грамматически прилагательное оказывается в зависимости от существительного, что особенно отчетливо выражается в языках, в которых прилагательное так или иначе согласуется с существительным. Напротив того, глагол, передавая в известной степени самостоятельное понятие и образуя подчас и без помощи имени законченное предложение (ср., например, предложения типа Иду. Думаю), оказывается и в грамматическом плане менее зависимым от имени, чем, например, прилагательное.

Вот почему и в грамматическом отношении глагол-предикат способен в известной мере «отрываться» от имени-субъекта, чего обычно не бывает с менее самостоятельными членами предложения. Так, у Л. Толстого в «Войне и мире»: «Первое лицо, которое он увидел у Ростовых, была Наташа» (III, 1, XX). Здесь была не согласовано с лицо, ибо была Наташа образует в известной степени самостоятельный, второй центр предложения. Или: «Еще она была весела потому, что был человек, который ею восхищался (восхищение других была та мазь колес, которая была необходима для того, чтоб ее машина совершенно свободно двигалась)» (III, 3, XII). И в этом предложении была мазь колес как бы «отрывается» от восхищения и образует второй центр предложения.

Изучая проблемы глагола, исследователи много раз ставили вопрос о том, в каком направлении развиваются языки: в сторону ли имени или в сторону глагола? Потебня, например, считал, что славянские и (шире) индоевропейские языки, если их рассматривать от древнейших времен по направлению к

современности, движутся в сторону глагола («усиление глагольности»)1. Другие лингвисты утверждали иногда прямо противоположное. Так, шведский языковед А. Ломбард считает, что развитие новых индоевропейских языков определяется ростом именных (номинативных) конструкций, которые представляются исследователю более «удобными и краткими» (например, предложения типа «Продажа минеральных вод»; «Все на спортивные состязания!» и т.д.)2.

По существу невозможно доказать ни первое, ни второе положение. «Дифирамб глаголу» (выражение А.А. Шахматова) так же несостоятелен, как и «дифирамб имени». Развитие языка приводит к тому, что именные конструкции успешно сосуществуют с конструкциями глагольными. И те и другие оказываются по-своему совершенно необходимыми. Ошибка исследователей заключалась, на наш взгляд, в том, что, подчеркивая значение именных конструкций, они бессознательно для себя отвлекались от конструкций глагольных, а при защите противоположного тезиса забвению предавались конструкции именные.

Вдействительности и те и другие конструкции служат языку

имышлению, причем каждый из этих типов имеет в языке свою сферу распространения. Именные конструкции могут преобладать, например, в разговорной речи или в своеобразном «стиле» вывесок и плакатов, тогда как глагольные построения господствуют в более «развернутом», письменном изложении.

Сущность разногласий в этом вопросе имеет и более глубокие основания. Дело в том, что язык и мышление не развиваются ни от субстанции к действию и «энергии», как это получается у защитников глагольности, ни от действия и «энергии» к субстанции, как то предполагают сторонники имени. Действие не может существовать без субстанции, как и сама субстанция немыслима в статике. Необходимо выйти за пределы этого круга, чтобы разобраться в проблеме. Для развития языка и мышления субстанция и «энергия» всегда необходимы, как бы ни понимать эти сложные термины. Поэтому постановка вопроса «или — или» оказывается в этом случае неправомерной.

Факты подтверждают, что в разнообразных языках развиваются как именные, так и глагольные конструкции. О современ-

1 См.: Потебня А.А. Из записок по русской грамматике. Харьков, 1888. С. 534. 2 Lombard A. Les constructions nominales dans le français moderne. Uppsala et Stockholm, 1930. Хотя с основным выводом Ломбарда нельзя согласиться, но тонкий анализ и обширный материал, содержащиеся в этой книге, представля-

ют большой интерес.

9. Глагол и его грамматические категории (времени, вида и наклонения) 341

ном русском языке исследователь замечает: «Бросается в глаза не только глубокое взаимодействие между категориями имени

иглагола, но и широкое развитие отыменных форм в самой системе русского глагола... Именные основы все шире и шире вливаются в область глагола и производят в ней резкие изменения. Их влияние отчасти сказалось на вытеснении и резком сокращении форм так называемого многократного вида... Причастия настоящего времени действительного залога и страдательные причастия все более и более освобождаются от элементов глагольности и развивают качественные значения (ср.

растерянный вид, убитая физиономия, недосягаемая величина и

т.п.). Страдательные формы спряжения, сложившиеся на основе нечленных причастий (накрыт, был накрыт, будет сказано), все сильнее вовлекаются в категорию состояния и теряют залоговый оттенок пассивности... Ясно, что борьба разных грамма-

тических классов в современном русском языке вовсе не отражает абсолютного перевеса глагола»1.

Трудно представить себе своеобразие глагола как важнейшей части речи, если не рассмотреть, хотя бы кратко, его грамматических категорий. Глаголу обычно присущи разнообразные грамматические категории: времени, вида, наклонения, лица, залога

инекоторые другие. В глаголе, как и в других частях речи, различают грамматические категории, которые характерны или исключительно, или главным образом для данной части речи, и категории, которые встречаются одновременно в разных частях речи. Категория числа, например, не специфична для глагола (она проходит и через имена), тогда как, например, время и вид — это глагольные категории по преимуществу, во всяком случае в языках индоевропейских. Рассмотрим их соотносительно.

* * *

Грамматическая категория времени обычно представляется как наиболее типичная категория глагола. Недаром в некоторых языках глагол так и называется временнымáсловом (например, в немецком Zeitwort — «глагол», букв. «время-слово», «временнóе слово»). Действительно, грамматическая категория времени присуща прежде всего глаголу. Оговорка «прежде всего» означает, что в некоторых языках категория времени может быть свойственна не только глаголу, но и имени, что объясняется

1 Виноградов В.В. Русский язык. М., 1947. С. 424.

возможностью образовывать глагол и от имени1. Но чем больше обособляется глагол от имени, тем в большей степени и категория времени становится по преимуществу глагольной.

Категория времени в глаголе образовалась не сразу, и до сих пор она свойственна не всем языкам. «Первоначально аккадскому глаголу, — пишет один из специалистов, — была чужда категория времени, как и глаголам других семитских языков. Вместо деления на прошедшее, настоящее и будущее, время различалось лишь по признаку, завершено ли действие к моменту сообщения (повествования) или не завершено»2. Глагол современного арабского языка располагает многочисленными так называемыми породами (числом до пятнадцати), которые передают различные «видоизменения действия или состояния по количеству, качеству, направлению»3.

Виндоевропейских языках, в том числе и в русском, грамматическая категория времени показывает, как говорящее лицо определяет временнóе отношение высказывания к моменту речи. Все то, что происходило до момента речи, относится к прошедшим временам в грамматике, а то, что будет происходить после момента речи, — к будущим, наконец, все совершающееся в момент речи — к настоящему времени в грамматике.

Введение понятия «момент речи» совершенно необходимо для осмысления специфики грамматической категории времени в отличие от категории времени, объективно присущей окружающему нас миру.

Не подлежит сомнению, что между этими категориями имеется глубокая связь (грамматическое время было бы невозможно, если объективная действительность существовала бы не во времени; сознание человека осмысляет действительность, которой органически присущи и пространство и время), но не подлежит сомнению и то, что эти категории отнюдь не образуют тождества. Между тем стоит только отказаться от понятия «момент речи», и грамматическая категория времени окажется отождествленной с объективным (логическим) представлением о времени.

Всамом деле, когда кто-то говорит «я был вчера в Москве», то он выражает не категорию прошедшего времени вообще, а отношение к «моменту речи» является центральным: был (прошедшее) сравнительно с «моментом речи», т.е. с тем временем,

1 См.: Услар П.К. Абхазский язык. Этнография Кавказа. 1887. С. 17. 2 Липин Л.А. Аккадский язык. М., 1960. С. 92.

3 Юшманов Н.В. Грамматика литературного арабского языка. Л., 1928. С. 29.

9. Глагол и его грамматические категории (времени, вида и наклонения) 343

когда это предложение произносилось или писалось. Между тем для объективного (логического) представления о времени «момент речи» не имеет значения: действительность протекает во времени независимо от нашего отношения к нему.

Сказанное отнюдь не означает, что грамматическая категория времени субъективна. Рассуждать так — значит не учитывать специфики языковых отношений. «Субъекты» в языке — это люди, говорящие на данном языке, пользующиеся языком на основе объективных законов, определяющих его систему и развитие. Люди не могут по своему усмотрению произвольно менять грамматические правила. Поэтому точка зрения говорящего не субъективна, она определяется объективными особенностями языка.

Итак, «момент речи», отнюдь не превращая грамматическую категорию времени в субъективное понятие, вместе с тем устанавливает специфику этой категории в отличие от категории времени в логике, в отличие от времени, присущего объективной действительности1.

Для грамматической категории времени «момент речи» имеет тем большее значение, чем больше разграничиваются во многих языках времена абсолютные и относительные. В первых временах отношение к «моменту речи» передается непосредственно, во вторых — опосредствованно, с помощью абсолютной группы времен.

В английском языке, как во французском и немецком, благодаря наличию многих прошедших времен одно из них может выражать действие, совершаемое раньше другого действия, передаваемого другим глаголам. I had written my exercise before he came. — «Я написал свое упражнение прежде, чем он пришел». Одно прошедшее (I had written) совершается раньше другого прошедшего (he came). Следовательно, в некоторых грамматических временах английского языка, как и многих других германских и романских языков, обнаруживается не только отношение к «моменту речи», но и отношение одного глагола к действию, передаваемому другим глаголом. Аналогичная цепь зависимых значений складывается в системе будущих времен. В тех же языках, где не наблюдается подобного разграничения абсолютных и относительных времен, связи между грамматическими временами выражаются другими средствами, в частности так называемым согласованием времен.

1 Поэтому возражения, которые делались против понятия «момент речи», представляются неубедительными.