Будагов Р.А. Введение в науку о языке. 2003

качества. Весь ряд степеней сравнения теперь мыслится как более целостный, более связанный.

Как было показано, связи прилагательного с существительным и существительного с прилагательным глубоки и разнообразны1.

Возможность или невозможность применения того или иного прилагательного к тому или иному существительному определяется как семантикой каждого из них, так и семантикой всего словосочетания. Говорят часовой мастер, но нельзя сказать деревянный мастер, ибо в первом случае прилагательное имеет значение «относящийся к часам, как к определенному прибору, определенному механизму» (часовой мастер = часовых дел мастер), во втором же прилагательное не получает значения «относящийся к дереву», а продолжает сохранять свое основное значение «сделанный из дерева». Поэтому и все данное словосочетание становится невозможным. Значение «сделанный из дерева» оказывается настолько «сильным», настолько основным для данного прилагательного (ср. также железный, каменный и пр.), что исключает осмысление «относящийся к дереву». Зато в этом прилагательном иногда развивается переносное значение: деревянный — «неподвижный», «тупой», «маловыразительный» (деревянное лицо). Если бы так оказалось и со словосочетанием деревянный мастер, то оно получило бы совсем другое значение — «плохой мастер».

Таким образом, возможность или невозможность отнесения того или иного прилагательного к тому или иному существительному определяется реальными языковыми отношениями, семантикой слова и всего словосочетания в целом. Следует устанавливать эти связи, анализируя конкретные языковые отношения между существительными и прилагательными в том или ином языке, на том или ином этапе его исторического развития.

Вместе с тем и здесь, хотя отдельные случаи сочетаний существительных и прилагательных во многом зависят от семантики самих этих слов, типы таких сочетаний, отвлекаясь от частных случаев, приобретают общий характер. Можно говорить о зако-

1 Этим объясняется, между прочим, та легкость, с какой в современном литературном языке происходит субстантивация прилагательных. См., например, в изящном маленьком рассказе И.А. Бунина «Ворон»: «...я был поражен: точно солнце засияло в нашей прежде столь мрачной квартире, — всю ее озаряло присутствие той юной, легконогой, что только что сменила няньку восьмилетней Лили...» Юная, легконогая — героиня этого маленького рассказа Елена Николаевна.

номерности сочетаний с существительными всех качественных прилагательных или всех относительных прилагательных. Можно говорить о закономерности образования степеней сравнения для всех качественных прилагательных и т.д.

Таким образом, возникнув из имени существительного, прилагательное в самых разнообразных языках мира получает широкое развитие1.

8. Местоимение

Местоимение — очень своеобразная часть речи. К местоимениям относят такие лексико-грамматические группы слов, которые указывают на лица, предметы и их признаки, но не называют их. Я или тот на кого-то или что-то указывают, но вместе с тем остаются неизвестными имена лиц или предметов, к которым относятся упомянутые местоимения. Тем самым местоимения приобретают отвлеченный характер.

В науке представление о местоимениях как о совершенно особой части речи образовалось в значительной степени оттого, что местоимения объединяют в один класс грамматические признаки, которые в отдельности свойственны самым разнообразным частям речи. Личные местоимения употребляются параллельно с именами существительными (например, я — человек), притяжательные — с прилагательными (например, мой — хороший), а количественные — с числительными (например, сколько — пять). В разных языках имеются местоименные числительные, местоименные наречия и т.д. В результате в категории местоимений, как в фокусе, пересекаются и проявляются свойства разных частей речи.

1 О существительных и прилагательных см.: Шахматов А.А. Синтаксис русского языка. М., 1941. С. 435–460, 490–494; Пешковский А.М. Русский синтаксис в научном освещении. 7-е изд. М., 1956. С. 85–119; Виноградов В.В. Русский язык. М., 1947. С. 48–57, 182–202. В историческом (диахронном) освещении применительно к разным индоевропейским языкам см.: Бенвенист Э. Индоевропейское именное словообразование. М., 1955 (особенно с. 178–204); см. также: Кацнельсон С.Д. Историко-грамматические исследования. М.; Л., 1949. С. 141–261 (глава о происхождении прилагательных); Толстой Н.И. Значение кратких и полных форм прилагательных в старославянском языке // Вопросы славянского языкознания. Вып. 2. 1957. С. 43–122; Грунин Т.И. Имя прилагательное в тюркских языках // ВЯ. 1955. № 4. С. 55–64; Яковлев Н.Ф. Грамматика литературного кабардино-черкесского языка. М.; Л., 1948. С. 111–117; Brunot F. La pensée et la langue. Paris, 1936. P. 135–169.

Наряду с традиционными местоименными разрядами — местоимениями личными, возвратными, притяжательными, указательными, вопросительными, неопределенными и другими — некоторые лингвисты обнаруживают в русском языке такие местоимения, как обобщительные (всякий, любой), совокупные (весь, целый), выделительные (сам, иной, другой), вопроситель- но-относительные (кто, что, который, чей), отрицательные (никто, ничто, некого, нечего).

Пестрота смысловых групп в системе местоимений, значительная уже в пределах одного языка, увеличивается по мере привлечения материала других языков. Во французском языке иногда выделяют особую группу местоимений-детерминативов (определителей), объединяющую целый ряд «обычных» местоименных разрядов (притяжательных, указательных и др.); mes livres et mes cahiers — «мои книги и тетради». В английском — группу взаимных местоимений: each other — «друг друга»; в румынском — группу местоимений, передающих идентичность: acelasi — «тот же самый» и т.д.

Каждая из традиционных местоименных групп в свою очередь может иметь внутренние членения. Так, в системе указательных местоимений уже античные грамматисты различали собственно указательные, т.е. такие, которые как бы предвещают предмет или понятие, еще не названное («этот будет большим...»), и указательно-анафорические, т.е. такие, которые обращены «назад», подчеркивая и повторяя то, что было ранее уже упомянуто («предмет тот, который лежит перед вами»)1.

Таким образом, местоимения, указывая (но не называя) на различные лица, предметы и их самые разнообразные признаки, оказываются связанными со многими частями речи, прежде всего с существительными, прилагательными, числительными.

В местоимениях широко развита «заменяющая» функция: личные местоимения могут выступать вместо существительных (он — друг — недруг — родственник и т.д.), притяжательные и указательные — вместо прилагательных (моя книга — та книга — хорошая книга), количественные местоимения — вместо числительных. Эта «заменяющая» функция местоимений еще сильнее развита в языках аналитических, в частности во французском и английском. Так, английское местоимение it (по происхождению оно является местоимением 3-го лица единственного числа среднего рода) может указывать на все, что не

1 Wackernagel J. Vorlesungen über Syntax. II. Basel, 1928. S. 84.

обозначает понятия лица, его «указательные» и «заменяющие» функции очень широки1.

Отмеченные особенности местоимений обусловливают их грамматическую специфику: они приобретают очень большое значение как средство связи между разными частями речи. Поэтому синтаксическая роль местоимений в языках очень существенна.

Своеобразие местоимений обнаруживается также и в том, что многие традиционные грамматические категории приобретают особое значение в системе местоимений. Местоимения мы и вы, например, нельзя рассматривать как множественное число от я и ты, так как они указывают не на многих я и ты, а «на лицо говорящего совместно с другим лицом или лицами (мы) или на лицо собеседника совместно с другим лицом или лицами (вы)»2. Соотношение между я и мы оказывается иным, чем, например, соотношение между стол и столы. Категория числа в местоимениях приобретает несколько иное значение, чем эта же категория в системе существительных. Следовательно, как ни велики связи местоимения с другими частями речи, само оно (как и его грамматические категории) сохраняет своеобразие.

Хотя с первого взгляда местоимения кажутся «неподвижными», они, подобно другим частям речи, сформировались в процессе исторического развития языка и мышления.

В некоторых древних индоевропейских языках, например в латинском, общеславянском и армянском, мы застаем еще трехчленную систему указательных местоимений. Латинское hic — «этот» указывает на предмет в связи с 1-м лицом, iste — «тот» — в связи со 2-м лицом, ille — «тот» — в связи с собеседником вообще. Вместе с тем эти три указательные местоимения обозначали разную степень отдаленности предмета. Сходная картина в общеславянском — сь — «этот, ближайший», тъ — «тот, поблизости», онъ — «тот, отдаленный»3. Впоследствии подобная

1 «Заменяющую» функцию местоимений следует понимать правильно. Местоимения «заменяют» реальные предметы и понятия, без которых сами были бы невозможны. Поэтому никак нельзя согласиться с американским лингвистом Блумфилдом и его последователями, которые утверждают, что всевозможные субституты (заменители) в языке возникают вследствие того, что «подлинная природа вещей» будто бы остается человеку недоступной. См. главу «Substitution» в кн.: Bloomfield L. Language. N.Y., 1933. P. 247–263. По отношению к мышлению теорию субститутов развивал еще в XIX столетии Тэн (Taine H.-A. De l’intelligence. 4 éd. Vol. I. Paris, 1883. P. 22–66).

2 Грамматика русского языка. Т. 1. С. 388.

3 Lindsay W. Die lateinische Sprache. Leipzig, 1897. S. 492.

328 Глава III. Грамматический строй языка

трехчленная система некоторых древних индоевропейских языков была вытеснена системой двучленной «указательности»: русское тот — этот (корень один), французское celui-ci — «этот» и celui-là — «тот», немецкое dieser — «этот» и jener — «тот» (разные корни).

Одно звено в трехчленной системе оказалось лишним, подобно тому как одно звено оказалось лишним и в системе чисел (двойственное число).

Развивающееся мышление человека впоследствии связало двойственное число с числом множественным (абстрактное мышление перестало нуждаться в конкретной множественности двойственного числа). Подобно этому, крепнущее мышление перестало нуждаться в конкретной «указательности», различающей разную степень удаленности предмета от говорящего лица. Двучленное противопоставление типа тот — этот поглотило и растворило в себе трехчленное противопоставление, основанное на большей дробности конкретных пространственных отрезков. Процесс подобного вытеснения трехчленной указательности двучленным противопоставлением, как и процесс вытеснения трехчленных градаций внутри категории числа, был обусловлен развитием отвлеченного мышления — явлением, нашедшим свое выражение и в грамматике.

Разрушение и вытеснение трехчленной укзаательности вместе с тем нарушило соответствие между трехчленными системами указательных и личных местоимений (я — ты — он)1. Однако трехчленность личных местоимений оказалась гораздо более глубоко обоснованной, чем трехчленность указательных: разграничение понятий тот — «поблизости» и тот — «более отдаленный» сделалось ненужным. Поэтому, если трехчленность местоимений личных сохранилась в современных языках, то трехчленность указательных местоимений разрушилась. Симметричность грамматических рядов была принесена в жертву требованиям мышления.

История разрушения и вытеснения трехчленной системы указательных местоимений в индоевропейских языках дает возможность проследить становление современной системы местоимений в связи с развитием мышления.

Абстрактное понятие лица вырабатывается отнюдь не сразу. Поэтому, в частности, в системе местоимений так широко представлены супплетивные образования (формы от разных основ). Обратим внимание на следующую таблицу:

1 См.: Якубинский Л.П. История древнерусского языка. М., 1953. С. 191.

Таблица эта показывает, что в личных местоимениях всех перечисленных языков, количество которых можно было бы легко увеличить, категория падежа и категория числа передаются при помощи полной «замены» основ: я — меня (категория падежа), я — мы (категория числа, с оговоркой, сделанной раньше). Между тем в системе имен существительных и прилагательных такого рода «замены» были скорее исключением, чем правилом. В парадигме стол — стола, стол — столы категории падежа и числа передаются только окончаниями, тогда как существительные типа человек — люди, передающие категорию числа супплетивно (заменой основ), составляют в таких языках, как русский, сравнительно небольшую группу имен.

Возможно предположить, что известная пестрота форм в системе личных местоимений свидетельствует, что целостное понятие лица выработалось сравнительно поздно. Разрозненность форм как бы сигнализирует о былой разрозненности самой категории лица. Впрочем, подобное предположение остается только гипотезой1.

Вместе с тем не случайно, конечно, что многие местоимения современных языков исторически связаны с наглядными и вещественными обозначениями.

В древнерусском языке, как и во многих романских и германских языках, такие существительные, как человек, голова, тело, душа и другие, наряду со своим основным значением выполняли также функцию своеобразных местоимений. Моя голова или мое тело часто означало «я». В этой же связи интересно отметить, что личные местоимения во многих языках возникают из указательных, как более наглядных и менее отвлеченных. Пути развития личных местоимений из указательных и

1 Существенно, что в истории многих индоевропейских языков супплетивность основ у личных местоимений постепенно упрощается (cм.: Воробьев-Де- сятовский В.С. Развитие личных местоимений в индоарийских языках. М.; Л., 1956. С. 148).

330 Глава III. Грамматический строй языка

притяжательных могут быть прослежены на материале различных языков. Так, в нанайском языке: орон — «олень», оронби — «олень мой», оронси — «олень твой», оронсу — «олень ваш»; вместе с тем би — это «я», си — «ты», су — «вы».

Употребление местоимений в каждом языке определяется своеобразием его грамматического строя. Во французском языке, например, в котором личные формы глагола часто не имеют особых окончаний (ср. je chante — «я пою» и il chante — «он поет»), употребление личных местоимений перед глаголом становится обязательным (je — «я», tu — «ты», il — «он»), тогда как в большинстве славянских языков, в частности в русском, в котором окончания глагола показывают, о каком лице идет речь (пою, поешь, поет), личные местоимения не обязательно должны сопровождать глагольные формы1. По-русски можно сказать и пою и я пою (различие это не грамматическое, а стилистическое), тогда как по-французски употребляют только форму с местоимением (je chante). Произнесенная без личного местоимения, эта форма приобретает совсем другое значение — императивное (пой!).

Таким образом, бóльшая или меньшая подвижность личных местоимений и характер их употребления в словосочетании или предложении зависят от грамматического строя соответствующего языка в целом.

Системный характер грамматики обнаруживается в том, что одна ее особенность «цепляется» за другую, вернее, одна особенность порождает другую, образуя цепь, отдельные звенья которой не просто нанизываются друг на друга, но не могут существовать друг без друга. Стоило только французским личным местоимениям постепенно сделаться обязательными спутниками личных форм глагола (в старом языке картина была иной), как параллельно с этим процессом оформился и другой

1 Вопрос о происхождении окончаний личных форм глагола в древних индоевропейских языках очень сложен. Старая теория Ф. Боппа, согласно которой глагольные окончания представляют собой не что иное, как примкнувшие к глаголу местоимения, вызвала впоследствии возражения. Впрочем, в отдельных индоевропейских языках, например в греческом, можно проследить, как к глагольным основам присоединялись различные окончания, выражающие категорию лица: я, ты, он, вы двое, они двое, мы, вы, они (cм.: Шантрен П. Историческая морфология греческого языка / Рус. пер. М., 1953. С. 243). Историю вопроса см.: Дельбрюк Б. Введение в изучение языка / Рус. пер. // Булич С.К. Очерк истории языкознания в России. СПб., 1904. С. 78–117; Погодин А.Л. Следы корней-основ в славянских языках. Варшава, 1903 (глава «Агглютинация»); Poldauf J. Indo-European Personal Endings // Zeitschrift für Phonetik und allgemeine Sprachwissenschaft. Bd 9. Heft 2. Berlin, 1956. S. 156–168.

грамматический процесс, приведший к образованию особых самостоятельных форм личных местоимений (употребляемых без глагола). Ср. moi — «я» (самостоятельная форма местоимения), но je chante — «я пою» (je — несамостоятельная форма местоимения). Поэтому известный анекдот о некоем человеке, который, плохо владея французским языком, на вопрос «кто говорит по-французски?» ответил je — «я», т.е. совершил грубую ошибку (вместо самостоятельной формы moi употребил несамостоятельную je), хорошо показывает, как «мстит» язык, если говорящий не считается с его грамматическими особенностями.

Итак, одно своеобразие в системе личных местоимений (необходимость сопровождать личные формы глагола) порождает другое своеобразие в той же системе: развитие самостоятельных форм личных местоимений наряду с формами несамостоятельными.

Следовательно, как ни похожи местоимения одного языка на местоимения языка другого, между ними сохраняются и постоянные различия. Последние проявляются не только в морфологии, но и в синтаксисе, в своеобразии функционирования местоимений в языке.

Будучи тесно связанными с разными частями речи, местоимения постоянно вовлекают в свою сферу те или иные части речи. Явление это — переход разных частей речи в местоимения — называется прономинализацией (латинское pronomen — «местоимение»).

«А дело уж идет к рассвету» (Грибоедов. Горе от ума, IV, 9); «Ваш брат, дворянин, дальше благородного смирения или благородного кипения дойти не может» (Тургенев. Отцы и дети, XXVI) — в подобных примерах существительное дело и сочетание притяжательного местоимения с существительным (ваш брат) ослабляются в своих исходных значениях и приближаются к неопределенным местоимениям: дело — «положение вещей», «состояние», «нечто, то, что переживается». Ваш брат = «все вы, дворяне». Ср. прономинализацию в выражении «люди говорят», т.е. кто-то говорит. В настоящее время широко прономинализуется выражение в деле («в деле пропаганды технических знаний», «в деле разведения культурных злаков», «в деле изучения иностранных языков» — из газет), с которым надо бороться. Подобное выражение по существу ничего не передает, приводит к распространению языковых штампов, а поэтому и уродует язык1.

1 «В деле изучения иностранных языков» означает совершенно то же, что и «в изучении иностранных языков». Критику других уродливых словесных штампов см. в словаре-справочнике: Правильность русской речи. М., 1962; 2-е изд. М., 1965.

Следует различать, таким образом, прономинализацию, закрепившуюся в языке (ср. немецкие и французские безличные обороты типа man sagt и on dit — «говорят», в которых man и on исторически возникли из имен существительных — Mann, Homo — «человек», и прономинализацию, происходящую на наших глазах. В этом последнем случае она может быть желательной или нежелательной, в зависимости от того, создает ли она необходимое для языка новое выражение или не создает. С ненужными словами и словосочетаниями, которые ничего не выражают и не уточняют, следует вести борьбу.

Местоимения могут не только вовлекать в свою орбиту другие части речи. Постоянное движение наблюдается и внутри разных разрядов местоимений.

Ввыражении «который час?» местоимение который имеет чисто вопросительный характер. «Не знаешь ли, который час?» — здесь в слове который начинает развиваться относительное значение. «Я не помню, в котором часу ты был у меня» — дальнейшее устранение вопросительности и усиление относительности. «Час, который я провел с вами, запомнится надолго» — в по-

добном предложении который приобретает чисто относительное значение (от былого вопроса не сохраняется и следа)1.

Итак, функции местоимений многообразны и существенны. Непосредственно не называя предметов и понятий, они указывают на них и широко взаимодействуют с другими частями речи.

* * *

Встилистике современного русского литературного языка местоимения могут быть очень подвижны.

В«Евгении Онегине» Пушкина местоимения мы — наш имеют целый ряд значений. Они могут объединять рассказчика и читателя в единое целое: «Вот наш Онегин — сельский житель» (1, LIII — наш, т.е. автора и читателя); «Теперь подслушаем украдкой / Героев наших разговор» (3, IV). Они могут передавать представление о людях определенной эпохи, определенного класса: «Мы все учились понемногу» (1, V). Это же местоимение мы может объединять автора и героя, но не включать читателя: «Так уно-

сились мы мечтой / К началу жизни молодой» (1, XLVII) и т.д.2

1 Этот пример приведен у Д.Н. Овсянико-Куликовского в «Синтаксисе русского языка» (2-е изд. М., 1912. С. 287).

2См.: Винокур Г.О. Слово и стих в «Евгении Онегине» // Пушкин. М., 1941.

С.155.

В романе К. Федина «Необыкновенное лето» (гл. 19) в 1919 г. большевик Извеков ведет разговор с писателем Пастуховым, который еще колеблется между революцией и контрреволюцией:

«Что значит — вы? Кто это? — спросил Извеков низким голосом. Пастухов немного выждал, затем ответил, тяжело подымая плечи: — Я не имеют в виду вас лично. Но раз вами употреблено слово “мы”... я говорю вообще...

—Чтобы отделить себя?

—Это воспрещено?

—Это ваше право. Я только хотел знать, ведем ли разговор мы, или мы и вы».

Настойчивое желание Кирилла Извекова перетянуть на сторону революции писателя, внутренне уже сочувствующего ей, заставляет Кирилла употребить местоимение мы в расширительном значении; колебания же Пастухова приводят к противопоставлению мы и вы. Таким образом, различие в мировоззрении собеседников, в частности то, что Извеков уже видит, кто будет на стороне революции и кто окажется ее врагом (чего не понимает Пастухов), обусловливает и различное истолкование семантики местоимения мы во всей данной ситуации.

Стилистически иначе может быть использован переход от одного лица к другому в общем замысле писателя. Так, накануну Бородинской битвы, во время которой князь Андрей будет смертельно ранен, он вспоминает Наташу: «Он живо вспомнил один вечер в Петербурге. Наташа с оживленным, взволнованным лицом рассказывала ему, как она в прошлое лето, ходя за грибами, заблудилась в большом лесу. Она несвязно описывала... Говорила: нет, не могу, я не так рассказываю; нет, вы не понимаете, несмотря на то, что князь Андрей успокаивал ее, говоря, что он понимает... Князь Андрей улыбнулся теперь той же радостной улыбкой, какой он улыбался тогда, глядя ей в глаза. Я понимал ее, — думал князь Андрей. — Не только понимал, но эту-то душевную силу, эту искренность... эту-то душу я

илюбил в ней... так сильно, так счастливо любил... И вдруг он вспомнил о том, чем кончилась его любовь. Ему ничего этого не нужно было. Он ничего этого не видел и не понимал. Он видел в ней хорошенькую и свеженькую девочку... А я?..» (Толстой Л.Н. Война и мир, т. III, ч. 2, гл. XXV). Только последние ему — он Толстой выделяет курсивом. И все же, несмотря на, казалось бы, причудливые и путаные переходы он — я — его — ему, нет не только никакой путаницы и неясности, но, напротив того, все предельно ясно и лаконично. Предшествующее повествование