Будагов Р.А. Введение в науку о языке. 2003

У Фонвизина в «Недоросле» (I, 4):

«П р о с т а к о в . Помнится, друг мой, ты что-то скушать изволил.

М и т р о ф а н . Да что! Солонины ломтика три, да подовых не помню пять, не помню шесть».

Прилагательные могут субстантивироваться без помощи ка- ких-либо окончаний: портной (мастер), серый (волк), чубарый (конь), косой (заяц), косолапый (медведь) и др. В современном немецком языке следы былой близости между существительными и прилагательными обнаруживаются в сложных словах типа Schuhriemen — «башмачный ремень» (букв. «башмак-ремень»), Fussbrett — «ножная доска» (букв. «нога-доска»). Однако в целом и современный русский и современный немецкий языки проводят уже достаточно четкую дифференциацию между существительными и прилагательными.

Сущность процесса рождения имени прилагательного заключается прежде всего в том, что создается особая часть речи, специально передающая идею качества и отношения. Что касается грамматических отличий прилагательного от существительного (вопрос сам по себе важный), то следует учитывать, что в одних языках эти отличия носят преимущественно морфологический характер, а в других — синтаксический. Так, в русском языке прилагательное холодный морфологически отчетливо отделяется от существительного холод, а в английском прилагательное cold — «холодный», морфологически ничем не отличаясь от существительного cold — «холод»1, отделяется от него синтаксически, в системе словосочетания или предложения (a cold day — «холодный день», здесь cold — прилагательное, но in the cold — букв. «в холоде», переносно «в одиночестве»; здесь cold — существительное).

Таким образом, грамматическая форма, дифференцирующая имя существительное и имя прилагательное в различных языках, может быть различной. В одних языках для этого используется по преимуществу морфология, в других — различные средства синтаксиса (место в словосочетании, ударение, интонация и пр.). Но и в том и в другом случае обнаруживается известное завоевание мышления человека, его способность абстрактно передавать качества, признаки, отношения. И в том и в другом

1 Впрочем, следует иметь в виду, что у этих двух слов разные парадигмы, т.е. разные образцы склонения: существительное cold во множественном числе получает s, которого не получает прилагательное cold, но последнее может иметь формы степеней сравнения и т.д.

случае прилагательное по-своему отделяется от существительного, причем отделяется не только по смыслу, но и материально (морфологически или синтаксически). Историческая точка зрения на язык помогает понять происхождение данных частей речи.

Основная функция современных прилагательных — это функция определительная (атрибутивная). Поэтому представляет несомненный интерес вопрос о том, как она развивалась.

В современном русском языке прилагательные могут выступать не только в атрибутивной функции (великий город), но и в предикативной, как часть сказуемого (предиката) — «город велик». В этом последнем случае прилагательное оказывается обычно в краткой форме в отличие от полной в атрибутивном употреблении. Древнерусский язык еще не знал отмеченной дифференциации. Краткие формы прилагательных могли иметь не только предикативную, но и атрибутивную функцию: «великъ страх и тьма бысть» (I Новг. лет., под 1124 г.), «не бысть снhга велика ни ясна дни и до марта» (там же, 1145 г.). «Великъ страхъ» употребляется здесь как современное «великий страх»1.

Но вот постепенно от кратких форм прилагательных стали образовываться полные формы путем прибавления к первым указательных местоимений (и, я, е):

добръ-и добра-я добро-е

В языке возникли тем самым категория определенности (прилагательные полной формы) и категория неопределенности (прилагательные краткой формы). Прилагательные полной формы начали передавать категорию определнности потому, что, вобрав в себя указательные местоимения, они тем самым стали точнее определять («указывать») те существительные, к которым они относятся. Прилагательные краткой формы, не обладая этими «указательными» (детерминативными) возможностями, превратились в средство выражения категории неопределенности2.

1 См.: Якубинский Л.П. История древнерусского языка. М., 1953. С. 209.

2 Полные (сложные) прилагательные поэтому назывались еще «местоименные» или «членные». Название «членные» объяснялось функциональным сходством местоимений с определенным членом-артиклем (ср. с определенными артиклями в немецком или французском языках: der, die, das... le, la...). Указательные местоимения (и, я, е) означали определенность носителя признака, например, в сочетании «добръ + и (> добрый) человек» — «этот, данный, уже известный нам добрый человек», «добра + я жена» — «эта, данная, уже известная нам добрая жена».

Однако, как это интересно показал Л.П. Якубинский1, категория определенности и неопределенности, едва возникнув, стала неустойчивой. Дело в том, что категория определенности передавалась известными морфологическими показателями, а признаком категории неопределенности оказалось лишь отсутствие этих показателей. Подобное противопоставление морфологических показателей и показателей нулевых, возможное в других случаях (ср. понятие нулевой флексии), оказалось недостаточным в тот исторический период, когда категория определенности и неопределенности еще не окрепла, была слабой. В результате эта категория распалась, не получив опоры в самой грамматической системе языка.

Различие кратких и полных форм прилагательных было использовано в языке иначе. Краткие формы, превратившись в часть предиката, приобрели предикативную функцию (город велик), тогда как полные стали определять существительные — приобрели атрибутивную функцию (великий город).

Языковое развитие не сразу пошло по тому руслу, которое, казалось, наметилось раньше. И это понятно. Движение внутри грамматических категорий и частей речи не сразу выходит на ту большую дорогу, которая определяет общее развитие языка. В отдельные периоды жизни языка движение это может быть направлено как бы в сторону, чтобы затем вновь вернуться на центральный путь развития, характерный для данного языка. В языке никто не может заранее определить путь многовекового развития. Лишь практика людей, говорящих на нем, определяет направление языкового движения. Это последнее очень сложно, оно знает не только подъемы, но и своеобразные падения, хотя в целом поступательное развитие языка совершенно очевидно.

В то время как в одних индоевропейских языках, располагающих категорией определенного и неопределенного артикля (например, во французском и немецком), категория определенности и неопределенности получила тем самым широкое распространение (ср. французское le cheval — «эта лошадь», «данная лошадь», «лошадь, о которой говорят», но un cheval — «лошадь», «лошадь вообще», «некая лошадь»), в русском языке оказалось иначе. Здесь едва наметившаяся категория определенности и неопределенности не получила поддержки в грамматической системе языка и поэтому быстро распалась. Но вперед выступило другое разграничение — кратких и полных форм

1 См.: Якубинский Л.П. История древнерусского языка. М., 1953. С. 213.

прилагательных со свойственными им предикативными и атрибутивными функциями. На основе синтаксической категории определенности-неопределенности возникло морфологическое различие между краткими и полными формами прилагательных.

«Недостатки» русских прилагательных в одном плане (слабость категории определенности-неопределенности) компенсируются развитием и богатством возможностей в другом плане (сила категории предикативности и атрибутивности). В этом обнаруживается своеобразный общий закон языка: слабые позиции в одной сфере нейтрализуются сильными позициями в другой. В этом же проявляется и национальное своеобразие грамматики разных языков: в каждом из них отмеченный процесс протекает по-своему.

Как было отмечено, в некоторых современных языках прилагательное морфологически не отличается от существительного. В языках так называемой самодийской группы определение совсем не знает грамматического согласования с определяемым, степени сравнения могут образовываться от именной основы, по смыслу допускающей подобные образования.

В английском языке широко распространен тип атрибутивного употребления имени существительного в функции прилагательного: cannon-ball — «пушечное ядро», букв. «пушка-мяч»; candle-light — «искусственное освещение», букв. «свеча-свет»; caselaw — «судебный прецедент», букв. «дело-закон» и т.д. Различие, однако, заключается в том, что в английском языке наряду с синтаксическим способом выражения имени прилагательного существуют и морфологически образованные прилагательные (wooden — «деревянный», при wood — «лес», «древесина»; golden — «золотой», при gold — «золото»), тогда как в языках самодийской группы прилагательные отличаются от существительных только по своей синтаксической функции в системе словосочетания или даже целого предложения.

Более отчетливо отделяется прилагательное от существительного в языках флективных. Этим языкам, помимо атрибутивного употребления существительного, известен и второй путь образования прилагательных от родительного падежа одного из имен существительных: улица Пушкина > Пушкинская улица, сочинение Лермонтова > лермонтовское сочинение.

Следует, однако, заметить, что и в этом случае никак нельзя абсолютизировать большую или меньшую формальную обособленность прилагательного в разных языках. Как уже отмечалось, морфологические и синтаксические средства выражения

вязыке принципиально равноправны, хотя и сохраняют — каждое из этих средств в отдельности — свою специфику. Эта специфика, в частности, выражается в том, что смысловая зависимость прилагательного от существительного в разных языках передается по-разному; в языках, в которых прилагательное морфологически не отличается от существительного, зависимость эта обнаруживается по контексту, по смыслу одного из существительных и всего словосочетания в целом; в тех же языках, в которых прилагательное отличается от существительного не только функционально, но и по форме (морфологически), его зависимость от существительного обнаруживается не только в контексте, но и в самом оформлении прилагательного.

Необходимо подчеркнуть, что в тех современных языках, в которых прилагательное морфологически не отличается от существительного (как, например, в языках самодийской группы), люди, говорящие на этих языках, вполне различают предметность и качественность, но выражают эти различия по-своему, своеобразно. Поэтому, когда подчеркивают, что человек некогда не умел выражать идею абстрактной качественности, имеют

ввиду эпоху очень глубокой древности, когда грамматический строй языка был еще примитивным. Различие же между современными языками сводится к своеобразию способа выражения качественности, к своеобразию внутренних отношений между существительными и прилагательными. Соответственно этому и способы внутренней дифференциации между существительными и прилагательными в разных языках различны.

Зависимость прилагательного от существительного удобнее проследить в тех языках, в которых категория прилагательного обособилась от существительного не только синтаксически, но и морфологически. Не говорят «большая стол» или «большие стол», так как смысловые и грамматические особенности самого существительного стол определяют соответствующие особенности и прилагательного большой (согласование в роде, числе и падеже).

Более сложные случаи согласования прилагательного с существительным, встречающиеся в языке художественной литературы и основанные на различных случаях перекрестного взаимодействия имени и определения, дают возможность передать тонкие оттенки отношений.

Так, у К. Федина в описании Саратова в 1919 г. («Необыкновенное лето», гл. 11) читаем: «В садике наискосок Липок толпа любителей, в поздние сумерки, подковой окружив эстраду, слу-

шала поредевший после войны симфонический оркестрик и наблюдала за извивами худосочного дирижера — городской знаменитости, прямоволосой, как Лист, и черно-синей, как Паганини». Здесь прилагательное прямоволосой женского рода, хотя дирижер мужского рода, ибо в группу этих двух слов вторгается третье — знаменитость — женского рода, которое как бы разрывает грамматическую связь между первыми двумя словами и определяет новое согласование: знаменитость прямоволосая. Однако дальнейшие имена — Лист и Паганини — вновь оказываются существительными мужского рода, и, казалось бы, онито и должны были изменить согласование последующего прилагательного (черно-синей), перевести его в мужской род (черно-синий). Однако этого не случилось. Существительное знаменитость в сложном словосочетании стало по замыслу автора основным, определив тем самым все последующее согласование. И так как знаменитость женского рода, то отсюда женский род не только у первого прилагательного (прямоволосая), но и у второго (черно-синяя). Сравнения (как Лист, как Паганини) отошли тем самым на задний план, а вперед выступило представление о дирижере как городской знаменитости.

Как было уже подчеркнуто, при историческом равноправии морфологического и синтаксического средств выражения прилагательного, каждое из этих средств сохраняет свою специфику. Так, согласование прилагательного с существительным в роде, числе и падеже в языках флективных дает возможность передать дополнительные оттенки связи между этими частями речи. В языках же, в которых прилагательное отличается от существительного прежде всего по своему синтаксическому употреблению, по месту в предложении, специфика его выражения может проявляться иначе.

Английский язык, например, иногда нанизывает на одно имя ряд других, причем имена, стоящие впереди, временно приобретают тем самым функцию имен прилагательных: a pretty silk dress — «прелестное шелковое платье», a humped stone bridge — «горбатый каменный мост» и т.д. В этих случаях silk — «шелк» временно получает значение прилагательного «шелковый», а stone — «камень» — значение прилагательного «каменный».

Такое своеобразное нанизывание одних имен на другие для выражения разнообразных определительных значений возможно в таких языках, как английский, но очень редко встречается в таких, как, например, русский, в котором различие между существительными и прилагательными морфологически обозначено

гораздо рельефнее. Поэтому передача определения с помощью имени существительного или сочетания ряда имен в современном русском языке встречается сравнительно редко и приобретает стилистически подчеркнутое значение. Так, например, у М. Шолохова («Тихий Дон», кн. 2, ч. 4, гл. 13): «...далекие, ак- варельно-чистого рисунка контуры берез».

Следовательно, то, что в одном языке является грамматическим «шаблоном» выражения, в другом предстает как стилистически «свежее» построение. Грамматические различия между языками определяют и различия в восприятии подобных конструкций.

Таким образом, отделившись от имени существительного лишь на определенном этапе своего развития, прилагательное и теперь сохраняет с существительным многообразные связи.

Прилагательные обычно бывают двух типов — качественные и относительные. От качественных прилагательных образуются степени сравнения, ибо качество в предмете или явлении может заключаться в большей или меньшей степени; от относительных же прилагательных степени сравнения не образуются, ибо отношение не мыслится качественно, оно либо дано, либо нет (прошлогодний или железный: вполне понятно, что нельзя сказать «прошлогоднее» или «железнее»).

Некоторые прилагательные могут оказаться на стыке выражения качества и отношения в зависимости от того, какое из возможных их значений имеется в виду. Так, в словосочетании золотые прииски прилагательное золотой выступает как относительное, но в золотые кудри это прилагательное приобретает качественное значение, ибо цвет волос человека (их качество) может меняться в зависимости от возраста, переживаний и т.д.

Напротив того, если на тех или иных золотых приисках в ходе разработки золота становится больше или меньше, то сами прииски не делаются от этого «более или менее золотыми», а становятся лишь более или менее ценными, более или менее доходными, более или менее богатыми1.

Следовательно, для классификации имен прилагательных на качественные и относительные очень важна сама их семантика. И в этом случае устанавливается общая закономерность для всяких грамматических категорий, для всяких частей речи: они и опираются на лексические значения и возвышаются над ними, отвлекаются от них. Это отвлечение, в частности, особенно на-

1 Ср.: Виноградов В.В. Русский язык. М., 1947. С. 203 и сл.

глядно проявляется в тех случаях, когда степени сравнения распространяются и на относительные прилагательные (ср. у Маяковского: «И моя любовь к тебе расцветает романнее и романнее»)1, и даже на имена существительные («он более ребенок, чем я думал»).

Человек не сразу научился выражать абстрактные качества (представления о разном количестве того или иного качества, присущего или приписываемого предмету), а поэтому и не сразу овладел абстрактным механизмом степеней сравнения. Но чем больше человеку приходилось в процессе его трудовой деятельности сопоставлять и сравнивать предметы, определять разную степень их прочности, упругости, выносливости и т.д., тем легче ему стало впоследствии переносить эти сравнения и сопоставления на круг абстрактных категорий и говорить о большей или меньшей степени наличия качества не только в предметах, но и в понятиях типа красивый, добрый, смелый, мужественный. В процессе длительного развития языка и мышления постепенно вырабатывалась современная система степеней сравнения.

В ряде древних языков (как, впрочем, и в некоторых современных) степени сравнения могли выражаться простым повторением определения (так называемая редупликация): большой-боль- шой в смысле «очень большой»; маленький-маленький в смысле «очень маленький» и т.д. (ср. стилистическое использование этой конструкции у Л. Толстого в «Анне Карениной»2: «Быстрыебыстрые легкие шаги застучали по паркету»).

Однако по мере того как человек стал передавать все более тонкие оттенки качества, этот способ выражения переставал его удовлетворять: двойное повторение должно было превратиться

вповторение многократное, так как в пределах каждой степени

1 Обычно в подобных случаях относительные прилагательные употребляются в переносном значении. «Деревянный стол» — прилагательное относительное, но «деревянное лицо» — качественное. В этом последнем словосочетании

деревянный употребляется переносно и может иметь степени сравнения.

2 Ср. в рассказах В.В. Вересаева: «После утреннего разговора Ордынцев

опять стал с нею нежен-нежен» («На высоте», гл. IV); «Как будто бы кто-то, втайне давно любимый, неожиданно наклонился к ней и тихо-тихо прошептал: — Зорька! Люблю!» («Состязание», гл. IV).

Иногда, в особых случаях, степени сравнения могут передаваться и интонацией. Ср. у К. Симонова: «Ну, как там? — спросил Сабуров... — Трудно, — сказал полковник. — Трудно... — И в третий раз шепотом повторил: — Трудно, — словно нечего было добавить к этому исчерпывающему все слову. И если первое трудно означало просто трудно, а второе — очень трудно, то третье трудно, сказанное шепотом, значило — страшно трудно, дозарезу» («Дни и ночи», гл. II).

могли быть свои оттенки значений (например, превосходная степень относительная — очень большой и абсолютная — самый большой). Таким образом, теоретически тип большой-большой должен был превратиться в большой-большой-большой или даже

вбольшой-большой-большой-большой и т.д. Разумеется, такое решение вопроса не могло удовлетворить человека, и удвоение

как средство выражения грамматических и лексических значений оказалось впоследствии во многих языках вытесненным1.

Вбольшинстве современных языков степени сравнения передаются либо флективно, при помощи окончаний, либо лексически (аналитически), при помощи особых «усилительных» слов. Так, русский скажет красúвый — красúвее — красúвейший, а француз: joli — plus joli — le plus joli; аналогично болгарин: хубав — по-хубав — най-хубав. В первом случае прилагательное изменяется флективно, во втором само оно остается без изменений, но

всравнительной и превосходной степенях к нему прибавляются соответствующие более или менее самостоятельные слова (во французском plus, le plus, в болгарском по-, най-).

Особым типом образования степеней сравнения является так называемый супплетивный способ (от латинского suppleo — «пополняю»); в этом случае прилагательное «заменяется» совсем другим словом в процессе образования степеней сравнения. Так,

врусском языке хороший — лучший — наилучший, т.е. сравнительная степень (лучший) отличается от положительной (хороший) не особой флексией и не особым вспомогательным словом, а всем своим составом, тем, что одно слово, означающее положительную степень, заменяется другим, означающим сравнительную степень. Супплетивные степени сравнения бытуют во многих языках. Ср., например: латинское bonus — «хороший», melior — «лучший», optimus — «наилучший»; французское bon — «хороший», meilleur — «лучший», le meilleur — «наилучший»; немецкое gut — «хороший», besser — «лучший», best — «наилучший»; английское good — «хороший», better — «лучший», best — «наилучший».

Супплетивные образования в самых разнообразных языках свидетельствуют о том, что человек не сразу научился выражать количественные различия внутри качественных характеристик. Лучший в глубокой древности воспринималось, по-видимому, как особое качество, непосредственно не связанное с хороший.

1 Материалы из разных языков см. в работе: Немировский М.Я. Удвоение как «архиархаический» способ слово- и формообразования. Ереван, 1945. С. 127–171.

Качество (характеристика) хороший еще не мыслилось в движении, в развитии. Между тем, для того чтобы лучший понималось как сравнительная степень к хороший, само прилагательное хороший должно было представляться в развитии (более хороший — менее хороший и т.д.). Поэтому и супплетивность исторически следует понимать не как «замену» одних прилагательных другими, а как известную «разорванность» грамматического ряда, внутреннее единство которого было, по-видимому, осмыслено лишь впоследствии.

Интересно отметить, что и те немногие супплетивы, которые сохранились в ряде новых языков, подверглись существенным изменениям. Такие древние языки, как греческий и латинский, как бы проводили двойную «смену» положительной степени; сравнительная степень представляла собой новое образование по сравнению с положительной, тогда как превосходная в свою очередь внешне не походила ни на положительную, ни на сравнительную. Так, латинское bonus — «хороший», melior — «лучший», optimus — «наилучший». Иначе оказалось в истории новых языков, в системе которых обнаруживаем уже не две, а лишь одну «замену»: сравнительная степень (лучший), отличаясь от положительной (хороший) по своему корневому составу, уже не отличается по этому признаку от превосходной (наилучший, самый лучший). Так, супплетивные образования начинают взаимодействовать и смешиваться с аналитическим типом образования степеней сравнения, дающим возможность привести в известное соответствие смысл и форму в системе супплетивных степеней сравнения. Чем больше в сознании человека росло и крепло умение рассматривать качество в движении, в развитии, тем менее старое представление об изолированных качествах могло находить себе поддержку в грамматически «разорванных» рядах супплетивных образований. Супплетивы обычно приобретают пережиточный характер1.

На первый план выступает понимание степеней сравнения как средства выражения количественных различий внутри единого

1 Нужно заметить, что супплетивы мало изучены. Не исключена возможность, что некоторые из них являются результатом не последующих схождений (конвергенций) различных корней, а результатом действия фонетических изменений, обусловивших дальнейшие расхождения (дивергенции) первоначально единого корня. Супплетивы, или супплетивные образования, известны не только в степенях сравнения, но и в падежных образованиях (я — меня), в разграничениях по роду (мужчина — женщина), по числу (человек — люди), по времени (иду — шел) и т.д. Ср.: Osthoff H. Vom Suppletivwesen der indogermanischen sprachen. Heidelberg, 1899.