Парадокс второй: нация без национализма
В 1994 году Лукашенко пришел к власти в ситуации, которая воспринималась большинством белорусского общества как чрезвычайная - в силу экономического кризиса, неясности социальных перспектив и крайней запутанности вопроса о национальной идентичности белорусского народа и его праве на государственность (об этом подробнее ниже). Президентский мобилизационный авторитаризм стал способом выхода из этой ситуации - в духе, желаемом или по крайней мере приемлемом для большинства граждан РБ. Свободу обменяли на стабильность, уравнительную социальную политику и привычные политико-идеологические установки. По мере нормализации социально-экономического положения необходимость в авторитарной мобилизации отпала или по крайней мере заметно снизилась. Однако отказа от авторитаризма не произошло, поскольку его сохранение стало гарантией от перемен, нежелательных для сформировавшейся после 1994 года новой политической элиты и ее лидера. Но основные события эпохи Лукашенко в белорусской истории могли бы разворачиваться совсем по-другому - да и эпоха, возможно, называлась бы как-нибудь иначе, - если бы формирование белорусской нации происходило несколько иным образом. Нынешняя Белоруссия - продукт весьма специфического национального, культурного и государственно-политического развития.
Известный чешский исследователь феномена национализма Мирослав Грох сформулировал необходимые признаки современной нации:
"1) "память" об общем прошлом, толкуемом как "судьба" группы или хотя бы ее ключевых элементов; 2) плотность и интенсивность языковых и культурных связей, которые обеспечивают более высокий уровень социальной коммуникации в рамках группы, чем за ее пределами; 3) концепция равенства всех членов группы, организованных в гражданское общество"[12].
Если исходить из этих принципов, то развитие белорусской нации представляется - по сравнению с большинством наций восточноевропейского региона - несколько замедленным. Во второй половине XIX века, в период бурного формирования наций в Центральной и Восточной Европе, "были смелые белорусские активисты; были [белорусские] диалекты, которые могли стать литературным, письменным языком; были миллионы людей, способных научиться читать на этом языке. Но [...] практически не было тех, кто обучался бы грамоте только по-белорусски, не было возможностей для развития белорусских изданий, и не было рынка для белорусских книг"[13]. Белорусские крестьяне не чувствовали себя принадлежащими к какой-либо нации, идентифицируя себя со своей землей, а не с культурой и языком. Отсюда самоназвание тутэйшыя ("местные") - белорусская форма распространенного в традиционных земледельческих обществах феномена "локальности"[14].
Старые белорусскоязычные памятники вроде Литовского статута относились к отдаленной эпохе Великого княжества Литовского, а местная элита - мелкая и средняя шляхта и немногочисленный образованный класс - в указанный период была в культурно-языковом отношении или полонизирована, или русифицирована. Постепенно, однако, в ее рамках выделилась и третья группа, ориентированная на развитие белорусской национальной культуры и самосознания. В результате, как отмечает современный белорусский историк Сергей Токть:
"...важной особенностью этнических процессов на белорусских землях в имперский период являлась большая роль государственных структур и местных шляхетских элит, которые в условиях острого польско-российского противостояния стремились привить крестьянскому населению собственные представления об идеологическом отечестве и национальном патриотизме. Эти усилия элит, по сути, опережали реальный уровень включения белорусской деревни в надлокальные хозяйственные и информационные процессы"[15].
Именно тогда белорусский национализм, появившийся как альтернатива русскому и польскому в условиях краха прежней литвинской[16]концепции идентичности, стал преимущественно элитарно-интеллигентским. Он рассматривал и пытался творить белорусскую нацию по принципу "воображаемого сообщества" (термин Бенедикта Андерсона). Белорусская интеллигенция, первые поколения которой имели шляхетские корни, создавала свой "проект Беларусь" (выражение современного историка и публициста Сергей Дубавца[17]), отличный как от прошлого белорусских земель в составе Речи Посполитой, так и от реальности тогдашнего "Северо-Западного края" в составе Российской империи.
В этом нет ничего необычного, национализм в Центральной и Восточной Европе шел в большинстве случаев именно таким путем. Формирование нации начиналось с культурно-просветительской работы, перераставшей в создание национальных мифологий местной интеллигенцией, что, в свою очередь, вело к выдвижению политических целей, главной из которых обычно являлось возникновение национального государства. Белорусская специфика - в том, что местный этнокультурный национализм по сей день не породил признанного большинством общества национального проекта, не стал идеологией более или менее общенародной, что и отличает его от национализма польского, литовского и - с оговорками - украинского. Кратковременный расцвет национального языка и культуры в 1920-е - начале 1930-х годов, во время политики "коренизации", проводившейся советским руководством в союзных республиках, сменился волной репрессий против "буржуазных националистов". В результате этого было почти полностью уничтожено поколение политически активной национальной интеллигенции, в том числе большинство деятелей недолговечной Белорусской Народной Республики (1918), первого белорусского национального государства. В западной части Белоруссии, входившей в 1920-1930-е годы в состав Польши, белорусское национальное движение достаточно активно преследовалось властями. При этом большое число белорусских национал-коммунистических активистов, которые вели подпольную борьбу против польских властей в этом регионе, было уничтожено в ходе сталинских "чисток" после включения Западной Белоруссии в состав СССР (1939).
Поражением белорусского этнокультурного национализма обернулась и Вторая мировая война, в результате которой была уничтожена или вынуждена эмигрировать антикоммунистически настроенная часть национальной интеллигенции, которая в годы оккупации в той или иной мере сотрудничала с немецкими властями. Логику этих людей описывает белорусский историк Юрий Туронок:
"...Сама жизнь наглядно демонстрировала, что не Россия или Польша, а Германия благоприятствовала реализации национальных интересов Белоруссии [...] Нельзя было ориентироваться и на Англию и США, которые игнорировали Белоруссию, поддерживая ее соседей. Оставалась только Германия, с которой связывались надежды на положительное решение вопроса о белорусской государственности. Но для этого должна была быть достигнута победа [...] в войне с СССР"[18].
Речь шла о стремлении найти свое место в иерархии создаваемой нацистами новой Европы. При этом у белорусских националистов отсутствовало понимание природы гитлеровского режима, который нуждался в союзниках и сателлитах лишь до тех пор, пока вел войну. (Неудивительно, что деятельность националистических организаций вроде Беларускай Цэнтральнай Рады и военизированных формирований типа Беларускай Краёвай Абароны была разрешена и поощрялась немцами лишь в 1943-1944 годах, когда положение на советско-германском фронте изменилось не в пользу рейха.)
Для белорусского национализма сотрудничество некоторых его представителей с нацистами стало "поцелуем смерти". В послевоенный период обвинение в "буржуазном" национализме было одним из самых тяжелых, а в массовом сознании белорусов, переживших нацистскую оккупацию, появилась устойчивая ассоциация "национализм = нацизм", активно поддерживавшаяся советской государственной пропагандой. Одновременно воспевалось партизанское движение как символ героизма и антифашизма белорусского народа, хотя выбор, который в годы войны и оккупации приходилось делать белорусам, был далеко не однозначен и, по сути, не отличался от выбора других народов Центральной и Восточной Европы - между двумя тоталитарными режимами, один из которых был основан на принципе расовой и национальной, а другой - социальной дискриминации.
Результатом исторических потрясений, пережитых Белоруссией в первой половине ХХ века, и, в частности, разгрома и физического уничтожения значительной части национальной интеллигенции, стала гораздо более глубокая, чем в большинстве других республик СССР, советизация массового сознания белорусов. Послевоенная политическая и экономическая элита сформировалась из людей крестьянского происхождения и в большинстве своем невысокого образовательного уровня, сделавших карьеру в партийных или советских органах, а также отличившихся во время войны в рядах партизанского движения. "Регенерация культуры" после очередного опустошения произошла за счет деревни. Новый правящий класс сформировал свою идеологию на базе своей Победы, не вдумываясь слишком глубоко в исторические интерпретации тех событий, которые были "до него"[19]. Кроме того, в послевоенную эпоху, когда в Белоруссии развернулась ускоренная индустриализация, усилилась иммиграция из других союзных республик, в первую очередь из России. Менялась культурная среда: в Минске и других быстро растущих городах языком госучреждений, системы образования, СМИ становился русский, за белорусским же оставалась ниша языка "деревенского", "фольклорного".
Русификация образовательных учреждений, развернувшаяся в 1960-1970-е годы, была общей тенденцией для большинства республик СССР. Но именно в Белоруссии она оказалась, пожалуй, наиболее успешной - в силу объективной близости обеих культур (которую, впрочем, не стоит преувеличивать, как это часто делают в России), малочисленности национально ориентированной белорусской интеллигенции и отсутствия у нее собственной региональной "базы" наподобие украинских Галиции и Волыни. В 1974 году молодой историк Зенон Позняк, будущий лидер белорусских националистов, написал (на русском языке, под псевдонимом Генрих Рокутович) аналитическую записку "Положение в Белоруси" (орфография оригинала. - Я.Ш.), распространявшуюся "самиздатом". В ней он, в частности, отмечал:
"Политика насилия и лжи проводится в Белоруси, почти не ослабевая, с 1930-х годов. Во времена так называемой "хрущевской демократии" мы не смогли полностью реабилитировать большинство своих национальных политических деятелей, писателей и поэтов. Насилие и ложь образовали в республике весьма специфическое положение. По существу мы стоим еще по горло в крови 1930-х годов. Физические и моральные потери были тотальны и столь существенны, что наше поколение чувствует их постоянно"[20].
Обратные процессы развернулись уже в период "перестройки", на рубеже 1980-1990-х, когда, по словам белорусского социолога Елены Гаповой, "первым пространством, которое [...] могло трактоваться как национальное, а потому было политическим, стала культура: будущие национальные политики начинали в группах по восстановлению исторических памятников, в археологических экспедициях или обществах по возрождению народных праздников [...] Со временем, однако, фольклорное возрождение вместе с экологическим (чернобыльским) и антисталинским протестными дискурсами перестройки уступило место политическим требованиям..."[21]. На "перестроечной" волне на базе поначалу разрозненных групп преимущественно гуманитарной интеллигенции началось "адраджэньне" (возрождение) - процесс восстановления националистического исторического дискурса, а затем и формирования политического движения, ядром которого стал основанный Зеноном Позняком Белорусский народный фронт (БНФ).
Однако даже после 1991 года, когда Белоруссия словно бы "за компанию" с другими республиками бывшего СССР обрела государственный суверенитет (серьезного движения за независимость в республике не было), БНФ и его сторонникам не удалось стать доминирующей политической силой - в отличие от партий и движений националистического характера в странах Балтии, на Украине и в Молдавии, где они заняли значительную часть политического спектра. Белорусские националисты всегда оставались в меньшинстве, хотя в 1991-1994 годы они были весьма активны на политической сцене и добились реализации ряда пунктов своей программы, прежде всего в области культуры и образования. Тем не менее, как отмечает белорусский философ Игорь Бобков, "после 1991 года белорусская идентичность получила статус своего рода исключения из правил. С одной стороны, наличие независимого государства не позволяло декларировать ее полное отсутствие, с другой - белорусская действительность ничем не напоминала действительность современной культурно гомогенной нации с определенным набором мифов, ценностей и стереотипов, которые обычно и формируют поле национальной идентичности"[22].
Именно поэтому начавшаяся "белорусизация" многих областей социальной жизни (например, вузы страны планировалось практически полностью перевести на белорусский язык обучения к 1999 году) вызвала настороженную реакцию советизированного большинства - тех белорусов, которые, формально не отказываясь от своей национальной принадлежности, предпочитали в быту пользоваться русским языком, не разделяли антисоветского и антикоммунистического пафоса БНФ и, в отличие от многих националистов, не воспринимали Россию как "колониальную империю", от которой следует держаться подальше. Кроме того, "хотя культурная программа БНФ была в значительной мере поддержана и осуществлена на государственном уровне, экономическое развитие страны оставалось в руках коммунистической элиты, которая отдавала предпочтение социальной стабильности перед реформами. Поскольку жизненный уровень в начале 1990-х годов непрерывно падал, новая белорусская идентичность начала ассоциироваться с нестабильной и небезопасной жизнью"[23]. Выразителем интересов именно этих недовольных слоев общества выступил в 1994 году Лукашенко. Тогдашние первые в истории страны президентские выборы стали первым масштабным столкновением двух национальных проектов и двух типов белорусской идентичности, которые можно условно назвать "национал-демократическим" и "неосоветским". Первый потерпел поражение, второй одержал победу.
Эта победа означала начало вытеснения национально ориентированного меньшинства ("сьвядомых", то есть "сознательных", белорусов, как они себя называют) на обочину политической и культурной жизни страны, их изоляцию в рамках своего рода гетто. Новая власть с ее все более усиливавшимися авторитарными тенденциями и плохо скрываемым пренебрежением к демократическим свободам сделала все для предельной изоляции этого "гетто", развернув пропагандистскую кампанию по дискредитации националистической оппозиции и ее сторонников. В то же время "сьвядомыя" белорусы в значительной мере сами приняли навязанные им правила игры, пестуя идеологию собственной исключительности, "истинной белорусскости" и плохо скрываемого презрения к "совкам", то есть большинству общества, не разделяющему их идеалы. Над этой позицией иронизировал белорусский философ Валентин Акудович, сам принадлежащий к среде "сьвядомых", в опубликованном в 2003 году эссе "Без нас", посвященном анализу причин поражения белорусского национализма:
"Если не пугаться преувеличений, можно сказать, что Адраджэньне (так, как мы его сформулировали и попытались реализовать) было своего рода интеллектуальным геноцидом белорусского общества, поскольку оно отказывало в праве на ценностную оценку своей жизни не только современникам [...] но и предыдущим поколениям, которые безропотно жили себе двести лет под ярмом восточного колонизатора. Правда, в отличие от умерших, у современников оставался шанс реабилитироваться. Для этого им нужно было проклясть свою жизнь при коммунистах, прочитать книжку Миколы Ермаловича "Старажытная Беларусь", продекламировать несколько стихотворений Ларисы Гениюш[24], выучить "класічную мову"[25](или переучиться с нормальной белорусской), вступить в БНФ и подписаться на газеты "Свабода" и "Наша Ніва""[26].
Зная современные белорусские реалии, нетрудно понять, что подобные идеологические установки никак не могли рассчитывать на успех и популярность.
Впрочем, и идеологию противоположной, "лукашенковской" стороны нельзя сводить исключительно к реставрации советских политико-идеологических установок. В самом общем виде ее можно выразить следующими постулатами: позитивное восприятие советского прошлого и белорусского настоящего как "сохранения всего лучшего" из советской жизни; приоритетность таких ценностей, как стабильность и безопасность, перед такими, как свобода и индивидуальные возможности; размытость языковой идентификации (многие белорусы склонны при переписи населения указывать в качестве родного белорусский язык, что, однако, является скорее признаком этнической самоидентификации, поскольку в быту большинство из них разговаривает по-русски или на "трасянке"[27]); приверженность союзу с Россией как стратегическому геополитическому выбору Белоруссии, антизападничество и так далее. Классическому для Центральной и Восточной Европы этнокультурному национализму (который, как уже было сказано, в Белоруссии оказался загнан в "гетто") идеологи нынешнего режима противопоставляют весьма специфический "советско-белорусский" патриотизм.
Национал-демократическая и неосоветская системы ценностей в Белоруссии теоретически могли бы пересечься в точке под названием "патриотизм". Тогда "примиренческая" установка могла бы быть сформулирована примерно так: все мы - граждане одной страны, у нас общее прошлое и настоящее, а значит - общая судьба, следовательно, необходимо добиваться компромисса в спорах о дальнейшем развитии страны. (Подобный подход, кажется, начинает преобладать на Украине и удерживает эту страну от распада.) Однако в белорусских условиях "примиренчество" оказывается невозможным, поскольку политизированная часть неосоветского большинства и национал-демократического меньшинства просто не воспринимают друг друга как части единого целого. С одной стороны - официальная пропаганда, изображающая сторонников оппозиции как "отщепенцев" и "отморозков", то есть ненастоящих граждан, с другой - популярное в среде оппозиции противопоставление "нации" (под которой подразумевается она сама, оппозиция) и "народа" (всех остальных), который якобы "не дорос" до "нормального" национального самосознания - то есть до этнокультурного национализма. Итог - состояние "холодной гражданской войны", которая протекает по большей части скрыто, подспудно, но время от времени переживает всплески вроде того, что произошел в марте этого года по окончании президентских выборов.
Возможно, постепенное расширение политически активной части общества за счет молодежи, уже проявившееся в дни мартовских событий, принесет в будущем определенное смещение политических акцентов. Но, вероятнее всего, оба основных белорусских социокультурных типа, опирающиеся на них варианты национальной идентичности и соответствующие идеологические дискурсы сохранятся в качестве господствующих. Третьего, видимо, не дано, хотя попытаться вообразить себе это "третье" было бы интересно. Любой политико-идеологический проект (в том числе и нация) - это продукт, создаваемый немногими для многих. Но тех, кто способен выдвинуть и развить в Белоруссии третий проект, не зацикленный на привычные схемы этнокультурного национализма и неосоветского "ретропатриотизма", пока не видно.