Перспективы рождаемости в России второй демографический переход

Как свидетельствуют регулярные репрезентативные опросы, двухдетная модель семьи по-прежнему сохраняется в качестве идеала и желательной целевой доминанты для подавляющего большинства населения развитых стран, в том числе и в России[23]. Эта массовая социальная норма, подкрепленная сохраняющейся или даже усиливающейся под воздействием миграции этнодемографической неоднородностью российского общества, будет препятствовать дальнейшему снижению рождаемости по крайней мере в обозримом будущем, охватывающем репродуктивной период ныне живущих поколений. Показатели, достигнутые во второй половине 1990-х, — 1,2 ребенка на одну женщину условного поколения, вероятнее всего, останутся надолго минимальной планкой для России. Увеличение рождаемости, происходящее в последние годы, особенно яв но у женщин старше 25 лет, еще больше повышает уверенность в этом. А потому, на наш взгляд, преждевременно утверждать, что население России переходит к модели однодетной семьи. Эмпирическими доказательствами для такого предположения исследователи пока не располагают, как, впрочем, нет и уверенности в том, что двухдетная модель семьи устоит и сможет адаптироваться к новым социально-экономическим реалиям, базируясь на новой возрастной модели[24].

Дальнейшее поведение показателей итоговой рождаемости поколений не только в России, но во всех развитых странах будет зависеть от следующих обстоятельств: в какой мере рост показателей рождаемости у матерей старше 30 лет сможет скомпенсировать падение показателей, наблюдавшееся у молодых матерей, и как велика будет доля женщин, так и не решившихся в течение своей жизни на рождение даже единственного ребенка[25]. Этот вопрос превратился в одну из самых дискуссионных тем среди ведущих экспертов. Ответить на него не просто, поскольку не очевидны многие моменты и, в частности: а) в какой мере «откладывание» рождений на поздний срок означает «откладывание» рождений навсегда; б) до каких возрастных пределов будет происходить откладывание рождений и, соответственно, какие социально-экономические факторы будут ответственны за продолжение или торможение этой тенденции; в) в какой мере «пожилое» материнство окажется социально приемлемым после того, как станет более очевидным баланс положительных и отрицательных последствий изменения модели формирования семьи (в т. ч. и биологических, связанных с регулированием плодовитости, здоровьем женщин и детей).

Статистический анализ рождаемости по поколениям женщин, находящихся сегодня в детородных возрастах, показывает, что при реалистических предположениях о будущем росте рождаемости у матерей в возрасте старше 30 лет только в нескольких странах (Бельгии, Дании, Нидерландах, Франции, США) итоговая рождаемость поколений 1970-х годов рождения, перешагнувших к сегодняшнему дню тридцатилетний возраст, имеет шансы сохраниться на том же уровне, что у когорт, родившихся десятилетием раньше. Если в отношении Ирландии, Франции, США, Австралии и Новой Зеландии может еще дискутироваться вопрос, будет ли ожидаемый уровень итоговой рождаемости женщин, находящихся сегодня в репродуктивных возрастах, обеспечивать простое замещение родительских когорт, то для всех остальных развитых стран с высокой вероятностью можно ожидать, что суженное воспроизводство населения будет сохраняться[26].

Перспективы изменения итоговой рождаемости у женских поколений в России представлены в табл. 3. Пессимистическая оценка, основанная на текущей повозрастной рождаемости, свидетельствует о возможности сохранения тенденции к снижению рождаемости в поколениях 1970-х — первой половине 1980-х годов рождения (падение может составить 0,3–0,5 ребенка в расчете на одну женщину по сравнению с фактическим уровнем, имевшимся у поколений 1960–1961 годов рождения). Если будет продолжена тенденция увеличения рождаемости в старших возрастных группах с темпами, наблюдавшимися в последние четыре года, то, хотя рождаемость все равно снизится, но потери уже составят 0,2–0,3 ребенка и можно ожидать стабилизацию на уровне 1,5–1,6 ребенка в расчете на одну женщину, а затем и некоторый рост. Так или иначе, на сегодня мы не можем дать более оптимистичный сценарий развития ситуации в России — поколения женщин, находящихся в репродуктивных возрастах, вряд ли имеют шанс повторить уровень итоговой рождаемости своих матерей. В то же время есть основания полагать, что рождаемость реальных поколений в России будет не слишком отличаться от среднеевропейского уровня.

[1] Lesthaeghe R., van de Kaa D. Twee Demografische Transities? In: R. Lesthaeghe and D. van de Kaa (eds.) Groei of Krimp. Deventer, Van Loghum-Dlaterus, 1986. P. 9–25; van de Kaa D. J. Europe’s Second Demographic Transition. Population Bulletin. Washington, Vol. 42 (1). 1987; Lesthaeghe R. The Second Demographic Transition in Western Countries: an Interpretation. 1992; van de Kaa, D. J. The Second Demographic Transition revisited: theories and expectations. In G. C. N. Beets et al. (eds.) Population and Family in the Low Countries. Lisse, Swets and Zeitlinger, 1994. P. 81–126. [2] Имеется в виду классическая пирамидальная структура индивидуальных ценностей, предложенная А. Маслоу, в которой удовлетворение высших ценностей, в частности связанных с самореализацией, становится актуальным и возможным после удовлетворения базовых, в том числе материальных (см. Maslow A. Motivation and Personality. 2nd edition. Harper & Row, 1970). Отталкиваясь от этой концепции, Р. Инглхарт предложил методику измерения степени распространенности в обществе материалистических и постматериалистических ценностей (с помощью специально сконструированных индексов «материализма/постматериализма»), базирующуюся на ряде типовых вопросов, задаваемых респондентам в ходе выборочных обследований общественного мнения. Эмпирическая проверка в ходе регулярно проводимых во многих странах выборочных обследованиях ценностей, World Values Survey, подтвердила гипотезу о последовательном дрейфе, по крайней мере, западных стран в сторону «постматериализма», что приводит к серьезным изменениям в экономической, демографической и политической сферах (см.: Inglehart R. The Silent Revolution: Changing Values and Political Styles Among Western Politics. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press, 1977; Inglehart R. Modernization and Postmodernizaton: Culture, Economic and Political Change in 43 Societies. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press, 1997). [3] Van de Kaa D. J. Anchored Narratives: The Story and Findings of Half a Century of Research into Determinants of Fertility // Population Studies. 1996. Vol. 50 (3). P. 425. [4] Lesthaeghe R. Der zweite demograрhische Ubergang in den westlichen Landern: eine Deutung // Zeitschrift fur Bevolkerungswissenschaft. 1992. Vol. 18, 3. S. 350. [5] Coale A. J., Trussell T. J. Model fertility schedules: variations in the age structure of childbearing in human populations // Population Index. 1974. Vol. 40 (2). P. 185–258; Page H. J. Patterns underlying fertility schedules — A decomposition by both age and marriage duration // Population Studies. 1977. Vol. 31 (4). P. 85–106. [6] Следует иметь в виду, что только при эффективности контрацепции, близкой к 99%, подавляющее большинство женщин «затратят» на рождение желаемого числа детей такое же число беременностей (см.: Жакар А. Воспроизводство населения в условиях ограничения деторождения. Модель имитации по методу Монте-Карло // Как изучают рождаемость / Сб. переводных статей. Под ред. А. Г. Волкова. М.: Финансы и статистика, 1983. С. 69–76). К таким показателям эффективности приближаются только современные, непрерывно совершенствующиеся средства контрацепции (гормональные пилюли и имплантаты пролонгированного действия, ВМС и некоторые другие комбинированные средства). [7] По мнению целого ряда авторитетных специалистов, изменение социальных норм, регулирующих допустимость и осуществимость контроля над рождаемостью, играют в исторической динамике рождаемости едва ли ни ключевую роль, более важную, чем, например, изменение экономических условий. См.: Lesthaeghe R. A Century of Demographic and Cultural Change in Western Europe. An Exploration of Underlying Dimensions // Population and Development Review. 1983. Vol. 9 (3). P. 411–435; Cleland J., Wilson C. Demand Theories of the Fertility Transition: An Iconoclastic View // Population Studies. 1987. Vol. 41 (1). P. 5–30; Bongaarts J., Watkins S. C. Social Interactions and Contemporary Fertility Transitions // Population and Development Review. 1996. Vol. 22 (4). P. 639–682. [8] Иванов С. Новое лицо брака в развитых странах // Население и общество. Информационный бюллетень ЦДЭЧ ИНП РАН. 2002. Июнь. № 63. [9] Эксцесс распределения — статистический термин, характеризующий островершинность распределения наблюдений. Чем более выражен эксцесс, тем ниже разнообразие возрастов, в которых женщины производят на свет ребенка. [10] Обзор теоретической дискуссии на тему, как низка может быть рождаемость, см., например: Namboodiri K., Wei L. Fertility theories and their implications regarding how low can low fertility be // Genus. 1998. Vol. LIV. No. 1–2. P. 37–55. [11] Итоговая рождаемость условного поколения — ожидаемое среднее число детей, рожденных одной женщиной к концу репродуктивного периода (как правило, к возрасту 50 лет), подсчитанное исходя из текущего уровня рождаемости. Итоговая рождаемость реального поколения — среднее число фактически рожденных детей к возрасту 50 лет представителем какого-либо поколения по году рождения. [12] Hochshild A. The Second Shift. Working Parents and Revolution at Home. N. Y.: Avon Books, 1989; Bumpass L. What’s Happening to the Family? Interactions Between Demographic and Institutional Change // Demography. 1990. Vol. 27 (4). P. 483–498; Men’s Family Relations / Ed. By U. Bjornberg and A.-K. Kollind. Stockholm: Almqvist & Wiksell International, 1996. P. 1–10. Связь изменения рождаемости с изменением гендерных отношений в семье и обществе в разных культурах и на различных исторических этапах подробно рассматривается в работах: McDonald P. Gender equity in theories of fertility // Population and Development Review. 2000. Vol. 26 (3). P. 427–439; McDonald P. Gender equity, social institutions and the future of fertility // Journal of Population Research. 2000. Vol. 17 (1). P. 1–16. [13] Mayer K. V. The paradox of global social change and national path dependencies: Life course patterns in advances societies // A. E. Woodward and M. Kohli (Eds.) Inclusions and Exclusions in European Societies. London: Routledge, 2001. P. 89–110. [14] Подробнее об имеющихся различиях в Европе и других развитых странах см.: Bosveld W. The Ageing of Fertility in Europe: A Comparative Demographic-Analytic Study. Amsterdam: Thesis Publishers, 1996; Fernandez C., Antonio J. Youth Residential Independence and Autonomy. A Comparative Study // Journal of Family Issues. 1997. Vol. 18 (6). P. 576–607; Billari F. C., Wilson C. Convergence towards diversity? Cohort dynamics in transition to adulthood in contemporary western Europe. MPIDR Working paper WP2001–039. Rostock, 2001; Иванов С. Новое лицо брака в развитых странах // Население и общество. Информационный бюллетень ЦДЭЧ ИНП РАН. 2002. Июнь. № 63; Partnership and Reproductive Behaviour in Low-fertlity Countries. United Nations, N.Y (Ser.: Population Studies, No. 221), 2004. [15] См. также: Bosveld W. The Ageing of Fertility in Europe: A Comparative Demographic-Analytic Study. Amsterdam: Thesis Publishers, 1996; Lesthaeghe R., Moors G. Recent Trends in Fertility and Household Formation in the Industrialized World // Interuniversity papers in demography. IPD-WP 2000-2. Vrije Universiteit Brussel, Universiteit Gent. 2000; Surkyn J., Lesthaeghe R. Value Orientations and the Second Demographic Transition in northern, western and southern Europe: an Update // Interuniversity papers in demography. IPD-WP 2002–4. Vrije Universiteit Brussel, Universiteit Gent. 2002. [16] Dalla Zuanna G., Kojima K. Late marriage among young people: The case of Italy and Japan // Genus. 1998. Vol. LIV. No. 3–4. P. 187–323. [17] Население с высшим образованием в США вполне следует западноевропейским тенденциям трансформации возрастной модели рождаемости, в то время как лица со средним и более низким уровнем образования все еще сохраняют основные черты модели раннего начала деторождения, характерной для Америки 20 и более лет назад (см.: Rindfuss R., Morgan P. et al. Education and the changing age pattern of American fertility: 1963–1989 // Demography. 1996. Vol. 33 (3). P. 277–290). [18] Новейшие исследования показывают, что в США по сравнению с европейскими странами, Канадой и Японией процент незапланированных и нежелательных рождений существенно выше, особенно в среде с общим средним и более низким уровнем образования. Если бы планирование семьи было более эффективным, то и уровень рождаемости в США был бы существенно ниже и не слишком отличался бы, скажем, от британского (см.: Frejka T. and Kingkade W. US fertility in international comparisons: an exploration to aid projections, in US Census Bureau Conference: The Direction of Fertility in the United States. Washington DC, Council of Professional Associations on Federal Statistics (COPAFS). P. 51–143). [19] Средний возраст материнства — средний возраст матери при рождении ребенка (без учета порядкового номера рождения) в данном году. [20] Дарский Л. Е. Современная рождаемость: переход к однодетной семье или временный кризис двухдетной? // Семья в России. 1995. № 1–2. С. 74–76; Barkalov N. B. The fertility decline in Russia, 1989–1996: a view with period parity-progression ratios // Genus. 1999. Vol. LV. No. 3–4. P. 11–60. [21] Ryder N. Components of temporal variations in American fertility //Demographic patterns in developed societies. London: Taylor & Francis, 1980. P. 11–54; Bongaarts J., Feeney G. On the Quantum and Tempo of Fertility // Population and Development Review. 1998. Vol. 24 (2). P. 271–291. [22] Обычно приводят такие особенности данных стран, как большие по сравнению с другими западными странами трудности, связанные с поиском работы, жилья для молодых семей и т. п. на фоне слабой социальной и семейной политики. [23] The Future of Europe’s Population. A scenario approach / Ed. R. Cliquet. Strasbourg: Council of Europe, 1992. P. 30–32; Bongaarts J. Fertility Decline in the Developed World: Where Will It End? // American Economics Association Papers and Proceedings. 1999. Vol. 89 (2). P. 256–260; Борисов В. А. Желаемое число детей в российских семьях по данным микропереписи населения России 1994 г. // Вестник Московского университета. Сер. 18. Социология и политология. 1997. № 2. С. 29–64; Бодрова В. В. Репродуктивные установки россиян как барометр социально-экономических процессов // Мониторинг общественного мнения. 1999. № 4. С. 35–36; Бодрова В. В. Сколько детей хотят россияне? // Демоскоп-Weekly. № 81–82 [http://www.demoscope.ru/weekly/2002/081]. [24] В принципе прав А. А. Авдеев, который относит вопрос, разрушается ли двухдетная семья в России, к категории «веры» (Avdeev A. A. The extent of the fertility decline in Russia: is the one-child family here to stay? // Paper presented at the IUSSP Seminar on «International Perspectives on Low Fertility trends, theories and policies». Tokyo, 2001. 21–23 March). Оптимисты полагают, что после изменения возрастной модели рождаемости возврат к двухдетной системе возможен. Пессимисты, напротив, ожидают неотвратимого наступления эпохи однодетности и бездетности. [25] Текущая оценка доли никогда не рожавших женщин для поколений, близких сегодня к завершению своей репродуктивной биографии, доходит в некоторых странах Западной Европы до 15–20%. По нашей оценке, для России ожидаемый уровень окончательной бездетности для поколений 1970-х годов рождения — 10–15%. [26] См.: Lesthaeghe R. Postponement and recuperation: Recent fertility trends and forecasts in six European countries // Paper presented at the IUSSP Seminar on «International Perspectives on Low Fertility: Trends, Theories and Policies». Tokyo, 2001. 21–23 March; Frejka T., Calot G. Cohort childbearing age patterns in low-fertility countries in the late 20th century: Is the postponement of births an inherent element? // Paper presented at the IUSSP Seminar «International Perspectives on Low Fertility: Trends, Theories and Policies». Tokyo, 2001. 21–23 March.