!Неврозы / Фенихель О. - Психоаналитическая теория неврозов
.pdfпослушно и мятежно одновременно. Амбивалентное отношение эго к суперэго служит основой частого преобладания в компульсивном неврозе религиозных симптомов (560).
Конфликт с суперэго лучше всего наблюдать, когда он продуцирует двухфазное поведение. Пациент ведет себя альтернативно: то как непослушный ребенок, то как строго наказывающий поборник дисциплины.
Пациент по обсессивным причинам некоторое время не чистил зубы, затем он шлепал и ругал себя. Другой пациент всегда носил тетрадку, где делал похвальные или порицающие пометки о собственном поведении.
В сновидениях нелепость означает насмешку и злобное намерение сновидца (552). Сходным образом явная абсурдность многих проблем в качестве предмета обсес-сивных мыслей указывает на злобное и насмешливое отношение пациентов к своему суперэго, которое на сеансе часто олицетворяет психоаналитик. Итак, в нелепостях пациента продолжается высмеивание ребенком своего отца (567).
Пациент на первой консультации спросил аналитика, поможет ли психоанализ избавиться от чрезмерной мастурбации. Аналитик заверил его, что, если вообще психоанализ окажется успешным, устранится и эта проблема. Много месяцев спустя пациент рассказал о своих мыслях в тот момент: «Меня удивляло, каким образом аналитик сможет мне помочь, если я сам не прекращу мастурбировать». Тогда пациент решил не сопротивляться вредной привычке, чтобы посмотреть, сумеет ли психоаналитик обойтись без его помощи.
Регрессия к анальному садизму модифицирует не только эго, чей садизм и амбивалентность тогда направляются как против суперэго, так и против внешних объектов. Регрессия приводит также к модификации самого суперэго, которое становится более садистским и обретает черты автоматизма и архаичности, такие, как следование принципам возмездия и словесной магии. Садизм суперэго вследствие регрессии возрастает по мере воздержания эго от внешней агрессии. Можно было бы полагать, что индивид, требовательный к себе и внешне неагрессивный, воздерживается от агрессии в силу своей ответственности. В действительности же блокирование агрессии первично, а строгость суперэго вторична. Садизм, не направленный более против
объектов, оборачивается внутрь в качестве агрессии супе-рэго против эго (613).
Мораль, налагаемая архаическим суперэго компуль-сивного невротика, представляет собой автоматизированную псевдомораль, охарактеризованную Александером как продажность суперэго (37). Если эго делает уступку инстинктивному побуждению, ему необходимо согласиться и на искупление. Когда эго искупило вину, акт искупления может использоваться как лицензия на вовлечение в другие прегрешения. В результате изменяется очередность инстинктивного действия и наказания. Потребность в относительном равновесии двух установок может выражаться в компульсиях магической симметрии.
Компульсии симметрии имеют очень разнообразные формы. Их предназначение всегда состоит в избежании «нарушений равновесия». Всякому сдвигу вправо должен соответствовать сдвиг влево, всякому подъему вверх — спуск вниз; счет нельзя останавливать на нечетном числе и т. д. В каждом случае такие компульсии имеют индивидуальное значение. Их общая цель — предотвратить нарушение ментального равновесия отвергнутыми побуждениями. Любое инстинктивное движение аннулируется противоположным движением (479).
Шилдер сопоставил формы компульсии симметрии, которые основываются на конфликтах вокруг равновесного эротизма (1384, 1386), и формы, манифестирующиеся в абстрактных рисунках (1395). Чтобы разобраться в «коррупции» суперэго, следует рассмотреть экономическое отношение, которое Радо называл идеализацией (1237). Выполняя требования супер-эго, эго получает нарциссическое наслаждение, порой приносящее такую радость, что эго временно приостанавливает или ослабляет свои функции по объективной оценке реальности и побуждений. Представление, что любое страдание дает право на компенсаторное наслаждение и угрожающее суперэго можно умиротворить и вынудить к возобновлению покровительства добровольным страданием, имеет очень давнее происхождение. Те же самые идеи выражаются жертвами и молитвами. С помощью обеих практик покупается симпатия Бога. Более сильные наказания избегаются путем добровольного принятия неприятностей в качестве «профилактического наказания». Крайностью этого от-
ношения являются те действия, которые можно назвать «самокастрацией». Стремление «купить» симпатию Бога порой превращается в вымогательство. У импульсивных и депрессивных невротиков обнаруживается много вариантов такого вымогательства. В конечном итоге возникает порочный круг: деяние — наказание — новое деяние, который можно проследить к циклу: голод
— насыщение — новый голод (с. 533-534).
Колебание между деянием и наказанием часто выражается в обсессивных сомнениях, которые реально означают: «Выполнять ли требования ид или суперэго? » При тяжелом течении компульсивного невроза возможно состояние, в котором сознательное эго становится футбольным мячом для противоречивых побуждений ид и суперэго и полностью устраняется в качестве действующей инстанции (109,1292).
Защищаясь от требований садистского суперэго, эго может прибегнуть к контрсадистскому мятежу или проявить покорность (подобострастие), иногда имеют место обе установки одновременно или попеременно. Иногда, кажется, само эго стремится к наказаниям, желает искупления и даже мучений. «Моральный мазохизм » представляется дополнением к «садизму суперэго», и покорность порой проявляется в надежде получить лицензию на инстинктивную свободу. Потребность эго в наказании подчиняется потребности в прощении, наказание допускается как необходимое средство избавления от давления суперэго. Такая потребность компульсивного эго в наказании порой конденсируется с мазохистскими сексуальными желаниями. Тогда, по словам Фрейда, мораль, которая возникла из эдипова комплекса, регрессирует и однажды снова становится эдиповым комплексом (613) (с. 475).
В целом потребность в наказании всего лишь симптом более общей потребности в прощении. Это ясно видно в попытках избежать наказания и добиться прощения без него посредством использования внешних объектов в качестве «свидетелей» в борьбе против суперэго
(1288,1289,1599).
Пациент придумал способ освобождения от угрызений совести и ипохондрических страхов. После мастурбации он отправлялся к врачу, который, проведя соматический осмотр, заверял его в хорошем состоянии здоровья. Психоанализ показал, что успокоение врача репрезентировало отказ «кастратора» от своего права кастрировать. Декларация здоровья репрезентировала необходимое прощение. Это прощение очищало совесть пациента и
делало другие средства ненужными, в частности, у пациента отпадала необходимость наказывать себя.
Надежда на заверения со стороны других в целях поддержания самоуважения часто детерминирует социальное поведение компульсивного невротика. Пациент испытывает облегчение, когда обнаруживает, что другие относятся к его виновности не столь серьезно, как он сам. Он словно говорит своему суперэго: «В конечном итоге проступок не так уж пагубен, коль меня не осуждают». Таким путем страх перед суперэго снова превращается в социальный страх. Эта репроекция суперэго обнаруживается в большей мере среди индивидов с параноидными склонностями, но психоанализ обычных компульсивных невротиков тоже часто показывает, что их социальная тревога представляет собой страх перед безуспешностью попыток облегчить тяжелое чувство вины. Ощущение, что они все-таки виновны, может превратиться в хронический социальный страх. И, естественно, индивид с очень сильной бессознательной агрессивностью к внешнему миру имеет все основания бояться, что окружающие будут испытывать к нему неприязнь (с. 671).
Хотя при компульсивном неврозе конфликты в большей мере интернализованы, чем при истерии, компульсивные невротики тоже пытаются использовать внешние объекты в облегчении и разрешении своих внутренних конфликтов. Истерики, боящиеся кастрации или утраты любви, стараются непосредственно влиять на окружающих, чтобы убедить их не делать вещи, которых они опасаются. Компульсивные невротики больше страшатся утратить защиту собственного суперэго и, вынужденно презирая себя, нуждаются в Других людях как непрямом облегчающем средстве. Что бы объекты ни делали, что бы ни говорили, это рассматривается как прощение или обвинение. Предпринимаются всяческие попытки, реальные и магические, влиять на показания этих «свидетелей». Иногда пациенты пытаются индуцировать объекты к простому проявлению симпатии. Иногда ожидается, что объекты совершат некий поступок, на который сам пациент не решается, или, напротив, воздержатся от действий, которые он не смеет совершить, поскольку это вводит его в слишком сильный соблазн.
Согласно Фрейду, в основе справедливости бессознательно лежит идея: «То, что мне не позволено, никому другому тоже не позволено» (606). Побуждение к справедливости коренится в склонности поддерживать запрет,
настаивая, что все тоже должны подчиниться некоему правилу (40). Существует отношение между «справедливостью» и «симметрией». Некоторые порывы к справедливости просто означают: «Случившееся справа должно случиться слева». И стремление к симметрии порой означает: «Симметрия достигается, если случившееся с одним ребенком происходит с другими детьми (его братьями и сестрами)».
Фрейд утверждал, что индивиды, у которых место супер-эго занимает тот же самый объект, идентифицируются друг с другом (606). Вслед за Редлом (1258) можно добавить: «Те, кто использует одного и того же "свидетеля", объединены общей идентификацией».
В крайних случаях поведение пациентов временами становится совершенно неискренним. Что бы они ни делали, они делают в целях произвести впечатление на воображаемых зрителей, вернее сказать, жюри.
Амбивалентная зависимость от садистского суперэго и необходимость любой ценой избавиться от нестерпимого напряжения виновности — наиболее частые причины самоубийства. Поэтому возникают вопросы: правда ли, что эти факторы играют столь важную роль в компульсивных неврозах и почему самоубийство так редко среди компульсивных невротиков? Фрейд дал следующий ответ: при ком-пульсивном неврозе, по его мнению, в отличие от депрессии, либидо не полностью вовлечено в конфликт эго и суперэго, большая часть объектных отношений сохраняется. Это обстоятельство и защищает пациента от краха. Регрессивно искаженные остатки объектных отношений, т. е. их садистская природа, оказываются благоприятны. Ком-пульсивные невротики, проявив сильную агрессию к объектам, не нуждаются в обращении всей ее мощи на себя (608).
Тем не менее чувство вины причиняет в таких случаях много страданий. Пациенты втягиваются в ускоряющийся цикл: угрызения совести — раскаяние — новые проступки — новые угрызения совести. Формируется все больше смещений, расширяется круг симптомов (аналогично «фобическому фасаду »), усиливается инстинктивная важность симптомов за счет их наказывающего значения.
Превалирующая потребность использовать объекты в облегчении внутренних конфликтах оттеняет все непосредственные чувства к объектам. Но эта потребность не единственный фактор, обычно искажающий объектные
отношения компульсивных невротиков. Второй фактор состоит в том, что анально-садистская регрессия препятствует развитию зрелых объектных отношений: она порождает ненадежные, амбивалентные отношения к объектам, конфликты бисексуальности, способствует сохранению целей инкорпорации. Третий фактор, который нарушает объектные отношения, состоит в изоляции эмоций, поэтому объектным отношениям недостает искренности и теплоты. Когда пациенты имеют дело с объектами, недостает катексиса, растраченного на симптомы и аутоэротические замещения (с. 317, 655, 664).
Мышление при компульсивном неврозе Регрессия к анальному садизму и непрерывные конфликты с суперэго при компульсивном неврозе
характерным образом влияют на процесс мышления. Мышление пронизывается или замещается архаическими предтечами.
Благодаря обретению слов функция суждения эго значительно облегчается. Создание репродукции мира позволяет заранее на моделях проиграть реальные действия (с. 71). Слова и понятия представляют собой подобия вещей, построенные с целью упорядочить хаос реальности с помощью пробных действий. Макрокосм реальных вещей отражается в микрокосме репрезентаций вещей. Представители вещей имеют характеристики вещей, но у них отсутствует «серьезность», присущая вещам. Они — «собственность », т. е. принадлежат эго, они — попытка наделить вещи «качеством эго » с целью овладения ими. В этом состоит суть «магии наименований », которая играет столь важную роль в магии в целом (916). В старой волшебной сказке демон утрачивает власть, когда однажды становится известно его имя.
Пациент знал несколько сотен названий птиц. Ребенком он боялся аиста как демона рождения и смерти.
Ребенок знал наизусть множество названий железнодорожных станций. Психоанализ показал, что несколькими годами ранее он боялся поездок по железной дороге. Другой ребенок обладал необычайной памятью на имена: таким способом он преодолел изначальную социальную тревогу. Компульсивные невротики, опасаясь своих эмоций, боятся вещей, которые их вызывают. Они бегут от макрокос-
13 <bw.va„. г\
ма вещей в микрокосм слов. В страхе перед внешним миром они пытаются повторить процесс, с помощью которого, будучи детьми, научились овладевать пугающими сторонами окружения. Тем временем, однако, под давлением отвергнутых побуждений эта попытка терпит неудачу. Когда компульсивный невротик старается убежать от вещей, вызывающих эмоции, к «трезвым» словам, отвергнутое возвращается: слова не остаются трезвыми, а эмоционально сверхкатектируются, обретая эмоциональную ценность, которую для других людей имеют вещи.
Первые слова, усвоенные в детстве, обладают магией и всемогуществом, поскольку микрокосм еще недостаточно дифференцирован от макрокосма и имеет эмоциональную ценность (457). Благословения и проклятия сохраняют мак-рокосмические качества слов. При дальнейшем развитии мышления и речи яркий внутренний мир делается тусклым, чтобы облегчить управление им. Только некоторые иррациональные мысли и слова типа грез и непристойных слов сохраняют «живость »(451). При компульсивном неврозе мышление и говорение становятся замещениями эмоций, связанных с реальностью. Они восстанавливают свои изначальные качества, «сексуализируются и утрачивают практическую ценность. Слова снова становятся могущественными благословениями или проклятиями (1154).
Слова опять могут убивать или воскрешать. Они творят чудеса и обращают время вспять. Компульсивные невротики бессознательно верят, что простыми вербальными заявлениями способны изменить ход событий в желанном направлении. Мысли и слова тем самым обретают для них и опасность. Неосторожное слово может активировать садистские побуждения, которые тщательно отвергались. Со словами и мыслями следует обращаться осторожно, при необходимости их отвергать и аннулировать. Ошибочное же использование этих психических феноменов заслуживает того же наказания, что и проступки, они становятся регрессивными замещениями поступков (567).
Поскольку всемогущество слов (457) особенно часто проявляется в неприличных словах, которые, сохраняя свою магическую силу, заставляют говорящего и слушающего испытывать упоминаемые вещи, словно они действительно воспринимаются (451), эти слова, как правило, и становятся предметом компульсивных симптомов. Стеснение, которое препятствует употреблению неприличных слов, служит защитой от специфического побуждения их
произносить, тем не менее нередко именно эти слова навязчиво произносятся в самой смущающей связи. Побуждение к сквернословию может проявляться в качестве перверсии (с. 457-458), но чаще носит характер компуль-сии. Ее цель состоит в магическом принуждении к сексуальному опыту.
Обычно, однако, подразумевается не простое сексуальное желание. Сквернословие служит скорее борению с тревогой, которая бессознательно связывается с сексуальными идеями. Садистский фактор в этом побуждении очевиден в случае, когда анальные слова доставляют анальное наслаждение и собственно сексуальное говорение приносит орально-либидную выгоду. Копролалия — результат «регрессии либидо» и поэтому играет важную роль в симптоматике компульсивного невроза.
Страх перед всемогуществом мыслей (457,567) делает компульсивных невротиков необычайно зависимыми от мышления, которое у них превращается из средства овладения миром в замещение неконтролируемой сексуальности и овладевает ими самими.
Вторичные защитные меры против компульсивных симптомов часто осуществляются в словесномагической форме, что объясняется склонностью использовать «всемогущие» слова в качестве защиты от опасности. Нередко обсуждается отношение компульсивных формул к магическим заклинаниям у примитивных народностей (579).
Пациент, страдавший навязчивым беспокойством о смерти аналитика во время сеанса, навязчиво оборачивался и смотрел на него, успокаивая себя словами: «Живой доктор сидит позади меня на расстоянии». «Удаленность» доктора служила утешением, что не нарушается табу прикосновения. Фрейд показал, что вера во всемогущество мышления соответствует реальному факту. Мысли, конечно, не обладают такой внешней действенностью, как воображают компульсивные невротики, но субъективно их мысли и в самом деле намного могущественнее, чем у нормальных людей. Компульсивные мысли действительно непреодолимы, и это качество составляет их силу (567), которая отчасти дериват биологической силы инстинктов, а отчасти дериват отцовских требований. Компульсивные невротики, хотя и зависимы от своих компульсий, фактически не осознают этой зависимости. Они недооценивают внутреннюю силу мыслей настолько, насколько переоценивают их внешнюю силу.
13*
Бегство от чувственной сферы в мышление успешно, как правило, в одном отношении: компульсивное мышление представляет собой абстрактное мышление, изолированное от реального мира конкретных вещей.
Компульсивное мышление отличается не только отвлеченностью, но и обобщенностью, т. е. направленностью на систематизацию и построение категорий. Теоретичность мышления подменяет его реалистичность. Пациент интересуется географическими картами и иллюстрациями в большей мере, чем странами и вещами.
Но в другом отношении отказ от чувств обычно терпит неудачу. Расщепления и противоречия, пронизывающие эмоциональную жизнь компульсивных невротиков, смещаются на сексуализированные интеллектуальные проблемы, приводя к обсессивным размышлениям (бесплодному мудрствованию) и сомнениям. Сомнение — это инстинктивный конфликт, смещенный в интеллектуальную сферу.
Пациент, разглядывая дверь, проводил много времени в навязчивых размышлениях над вопросом: «Существеннее ли пустое пространство, заполненное дверью, или субстанция двери, заполняющая пустое пространство?» Эта «философская» проблема прикрывала сомнение, какое из начал важнее, мужское или женское. И опять же такое сомнение подразумевало вопрос: «Какое начало превалирует во мне?» Бессознательное содержание обсессивных сомнений бывает многообразным, но сводится к
немногим общим конфликтам. Это конфликты мужественности и женственности (бисексуальность), любви и ненависти (амбивалентность), а особенно ид (инстинктивных потребностей) и суперэго (требований совести).
Последний конфликт имеет решающее значение. Собственно бисексуальность и амбивалентность не создают конфликтов, если не репрезентируют также структурный конфликт между инстинктивной потребностью и противодействующей силой.
Некоторые обсессивные сомнения имеют относительно простую природу. Сомнения в правильности собственных суждений представляют собой желание, чтобы сомнительный факт не оказался правдой. Сомнительные факты могут репрезентировать первичные сцены или анатомическое различие между полами. Зачастую обсессив-ное сомнение в правдивости сообщения о чьей-то смер-
ти отражает страх перед всемогуществом собственных мыслей. Пациент пытается отрицать печальное известие, поскольку хочет исключить возможность собственной ошибки. Если сомнение становится настолько мучительным, что он благодарит Бога при подтверждении сообщения, то психологическая связь следующая: если известие оказалось бы ложным, тот факт, что у пациента столь плохие мысли, стал бы очевиден. Поэтому подтверждение известия приносит ему облегчение. Тем самым аннулируется подозрение, что можно зловеще желать о чьей-то смерти. Понимание природы обсессивных размышлений и сомнений требует соблюдения простого правила: никогда не обсуждать с компульсивными невротиками их обсессии. Пренебрегая этим правилом, аналитик укрепляет у пациента механизмы изоляции. Пока мысли пациента изолированы от его эмоций, анализу следует подвергать только саму изоляцию, а не содержание изолированного материала.
Сдвиг акцента с действия на мышление подразумевает следующее: мышление подготавливает действие, индивиды, опасающиеся действий, фиксируются на приготовлениях. В соответствии с предпочтением размышлений действиям компульсивные невротики постоянно готовятся к будущему и никогда не живут настоящим. Многие компульсивные симптомы имеют характер приготовления к будущему, которое никогда не становится настоящим. Пациенты ведут себя наподобие Тиля Уленшпигеля, радовавшегося восхождению в гору, поскольку он размышлял о будущем спуске, и опечаленному во время спуска, поскольку предстояло восхождение. Основная причина усиленного приготовления — страх перед реальными вещами. Склонность к
приготовлению выражает одновременно анальное предудовольствие и инфантильное отсрочивание дефекации. Природа второго феномена тоже двойственна: избежать неожиданной утраты контроля и достичь эротического наслаждения. Пустяки, на которые компульсивные невротики смещают акцент от существа целого, репрезентируют приготовления вместо реального дела. Компульсивный невротик, занятый приготовлением, Действует согласно правилу: статус-кво лучше, чем любая Перемена. Статус-кво — меньшее зло.