Будденброки по частям / ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ и ДЕСЯТАЯ

золотисто-карими глазами, несмотря на свой копенгагенский матросский

костюмчик, как-то странно выделялся на школьном дворе и на улице среди

своих соучеников, в большинстве белокурых и голубоглазых, как юные

скандинавы. За последнее время он очень вытянулся, но его ноги в черных

чулках и руки, выглядывавшие из темно-синих широких рукавов, были

по-девичьи узки и нежны, а в уголках глаз, точь-в-точь как у матери,

залегали голубоватые тени; в этих глазах, в особенности когда он искоса

смотрел на кого-нибудь, появлялось какое-то унылое, отчужденное выражение.

У Ганно была привычка сжимать губы плотно и скорбно, а если в это время он

еще водил языком по зубу, внушавшему ему опасения, то лицо у него делалось

такое, словно его трясла лихорадка.

По заверениям доктора Лангхальса, нынешнего домашнего врача

Будденброков, к которому целиком перешла практика старого доктора Грабова,

слабое здоровье Ганно и постоянная его бледность были обусловлены весьма

серьезной причиной: его организм, к сожалению, в далеко не достаточном

количестве вырабатывал жизненно важные красные кровяные шарики. Впрочем,

для борьбы с этим существовало отличное средство, которое доктор Лангхальс

и прописывал ему в изрядных дозах, - рыбий жир, чудодейственный густой

желтый рыбий жир; его надлежало принимать дважды в день с фарфоровой

ложки. Подчиняясь категорическому распоряжению сенатора, Ида Юнгман

любовно, но строго следила за неуклонным выполнением этого предписания.

Сначала Ганно рвало после каждого приема и желудок его, видимо,

отказывался усваивать чудодейственный рыбий жир, но постепенно мальчик

привык к нему: если, проглотив очередную дозу, сразу же затаить дыханье и

разжевать кусочек ржаного хлеба, то он был даже и не так противен.

Все прочие недомогания Ганно являлись только следствием этого

недостатка в красных кровяных шариках, "вторичными явлениями", как говорил

доктор Лангхальс, рассматривая свои ногти. Но и эти "вторичные явления"

надлежало пресекать в самом основании. Для того чтобы следить за зубами,

пломбировать и, если нужно, удалять их, существовал на Мюленштрассе г-н

Брехт со своим Иозефусом; а чтобы регулировать пищеварение, на свете

имелось касторовое масло, - если принять столовую ложку этого отменного,

густого серебристого касторового масла, которое, как юркая ящерица,

проскальзывает в горло, то еще дня три во рту, что ты ни делай,

чувствуется его вкус и запах. Ах, почему все это так нестерпимо противно?

Только однажды, - Ганно в тот раз совсем расхворался, слег в постель, и с

сердцем у него обстояло очень уж неблагополучно, - доктор Лангхальс не без

некоторых колебаний прописал ему лекарство, которое доставило мальчику

истинное наслаждение и удивительно благотворно на него подействовало: это

были пилюли с мышьяком. Ганно потом не раз спрашивал их, испытывая почти

нежное влечение к этим маленьким сладким, дарующим такую радость пилюлям.

Однако больше ему этого лекарства не давали.

Рыбий жир и касторовое масло - превосходные средства, но доктор

Лангхальс был вполне согласен с сенатором, что их одних недостаточно для

того, чтобы сделать из маленького Иоганна жизнестойкого и закаленного

мужчину, если сам он не приложит для этого никаких усилий. Существовали,

например, гимнастические игры, в летнее время еженедельно устраивавшиеся в

"Бургфельде" под руководством учителя гимнастики г-на Фритше и дававшие

возможность городским мальчикам и юношам демонстрировать и развивать

смелость, силу, ловкость и присутствие духа. Однако Ганно, к величайшему

неудовольствию сенатора, не выказывал ничего, кроме неприязни, -

сдержанной, почти высокомерной неприязни, - к такого рода здоровым

развлечениям... Почему он не питает никакой симпатии к своим

одноклассникам и сверстникам, с которыми ему предстояло вместе жить и

действовать? Почему он вечно якшается с этим маленьким, плохо умытым Каем?

Кай - мальчик не плохой, но все его существование какое-то сомнительное, и

в будущем он вряд ли будет подходящим другом для Ганно. Всякий мальчик

должен стараться так или иначе снискать доверие и уважение своих

однокашников - тех, что подрастают вместе с ним и чья оценка впоследствии

будет играть решающую роль в его жизни. Взять хотя бы обоих сыновей

консула Хагенштрема, четырнадцати и двенадцати лет; отличные мальцы,

крепкие, сильные, хотя и заносчивые. Они устраивают настоящие кулачные бои

в окрестных рощах, считаются лучшими гимнастами в школе, плавают, как

морские львы, курят сигары и всегда готовы на любое бесчинство. Их боятся,

любят и уважают. Кузены этих мальчиков - сыновья прокурора Морица

Хагенштрема - менее крепкого сложения и более мягкого нрава, но отличаются

на другом поприще: они первые ученики в школе, честолюбивые,

исполнительные, тихие а усердные, как пчелы; снедаемые желанием всегда

быть первыми и получать лучшие отметки а классе, они с трепетом внимают

каждому слову учители. Они тоже безусловно внушают уважение своим менее

способным ленивым товарищам. А какое мнение о Ганно может составиться у

его одноклассников, не говоря уж об учителях? Ученик он более чем

посредственный и вдобавок рохля, отступающий перед всем, для чего

требуется хоть немного смелости, силы, резвости и задора. Когда бы сенатор

ни проходил мимо "балкона" третьего этажа, куда выходили двери трех комнат

- среднюю из них занимал Ганно, с тех пор как стал слишком большим, чтобы

спать в одной комнате с Идой Юнгман, - до него доносились либо звуки

фисгармонии, либо приглушенный, таинственный голос Кая, рассказывающего

какую-нибудь историю.

Что касается Кая, то он не ходил на гимнастические игры потому, что

терпеть не мог дисциплины и порядка, которых там требовали.

- Нет, Ганно, - говорил он, - я не пойду. А ты? Да ну их к лешему!..

Ничего веселого там делать не разрешается.

Такие обороты, как "ну их к лешему", он перенял от отца.

Ганно же отвечал:

- Если бы от господина Фритше хоть меньше пахло потом и пивом, об этом

еще можно было бы подумать... Ну, да бог с ними, Кай, рассказывай дальше.

Ты никак не кончишь эту историю с кольцом, которое ты вытащил из болота...

- Ладно, - отвечал Кай, - но когда я кивну, ты начинай играть. - И он

продолжал свой рассказ.

Если верить ему, то недавно, в душную ночь, где-то в незнакомой

местности, он скатился вниз по скользкому склону бесконечно глубокого

обрыва; на дне бездны, при тусклом, трепетном свете болотных огней ему

открылась черная топь, на поверхности которой то и дело с бульканьем и

хлюпаньем выскакивали серебристые пузырьки. Один из них, самый ближний -

тот, что лопался и тут же появлялся вновь, - имел форму кольца, и вот

его-то он, Кай, после долгих и опасных ухищрений, схватил рукой. И пузырек

не только не лопнул, а, напротив, превратился в гладкий и твердый

маленький обруч, надевшийся ему на палец. Не сомневаясь в чудесных

свойствах этого кольца, Кай и вправду с его помощью вскарабкался наверх по

отвесному и скользкому склону обрыва и неподалеку, в красноватой дымке,

увидел черный, мертвенно-тихий, строго охраняемый замок, куда он все-таки

проник и где, с помощью того же кольца, расколдовал и освободил от злых

чар многих несчастных пленников...

В самые волнующие мгновения Ганно брал несколько сладкозвучных аккордов

на фисгармонии. Рассказы Кая, если только в них не заключались

непреодолимые для сценического воспроизведения трудности, разыгрывались и

на сцене кукольного театра - конечно, с музыкальным сопровождением. На

гимнастические же игры Ганно отправлялся, только повинуясь настойчивым и

строгим приказаниям отца; и тогда с ним шел и маленький Кай.

То же самое повторялось с катаньем на коньках зимой, и летом с купаньем

в дощатых купальнях г-на Асмуссена внизу на реке. "Купаться! Плавать! -

заявил доктор Лангхальс. - Мальчику необходимо купаться и плавать". И

сенатор полностью с ним согласился. Но Ганно при малейшей возможности

старался уклониться от купанья, катка и гимнастических игр, - прежде всего

потому, что сыновья консула Хагенштрема, отличавшиеся во всех этих затеях,

постоянно против него злоумышляли и, хоть и жили в доме его бабушки,

никогда не упускали случая щегольнуть перед ним своей силой и помучить

его. Они щипали и высмеивали Ганно во время гимнастических игр, сталкивали

в сугроб на катке, с угрожающими криками подплывали к нему в купальне.

Ганно не делал попыток спастись от них, что, впрочем, ни к чему бы и не

привело. Худенький, с тонкими, как у девочки, руками, он стоял по пояс в

грязноватой, мутной воде, на поверхности которой плавали обрывки

водорослей, так называемой гусиной пажити, и, хмуро потупившись и слегка

скривив губы, смотрел, как они оба, уверенные в своей добыче, вспенивая

воду, сильными бросками приближались к нему. У них были мускулистые руки,

у этих Хагенштремов, которыми они цепко обхватывали Ганно и окунали с

головой, окунали много раз подряд, так что он успевал вдосталь наглотаться

грязноватой воды и потом долго еще не мог прийти в себя. Только раз он был

в какой-то мере отомщен. Как-то в послеобеденный час, когда оба

Хагенштрема уже довольно долго "топили" его, один из них, вдруг испустив

крик ярости и боли, высунул из воды свою мясистую ногу, из которой

крупными каплями сочилась кровь. А рядом с ним вынырнул Кай граф фон

Мельн. Каким-то неведомым путем раздобывши денег на плату за вход, он

незаметно подплыл к ним под водой и, словно маленькая злая собачонка,

вцепился зубами в ногу юного Хагенштрема. Его голубые глаза сверкали

из-под мокрых, падающих на лоб рыжеватых волос... Ах, ему пришлось-таки

поплатиться за свой поступок, бедному маленькому графу! Из воды он вылез с

сильно намятыми боками. Но зато и бойкий сын консула Хагенштрема здорово

хромал, возвращаясь домой.

Укрепляющие средства и всевозможные физические упражнения - вот к чему

в основном сводились отцовские попечения сенатора Будденброка. Впрочем, с

не меньшей заботливостью он пытался влиять и на духовное развитие сына,

знакомя мальчика с тем мирком, для которого он его предназначал.

Он решил понемногу приучать сына к будущей деятельности, брал его с

собой в гавань и заставлял стоять возле себя у причала, когда беседовал с

грузчиками на смешанном датско-нижненемецком наречии, или в тесных,

сумрачных складских конторах, когда совещался с управляющими, или в

амбарах, где отдавал приказания рабочим, с протяжными криками поднимавшим

мешки с зерном на верхние настилы. Для самого Томаса Будденброка с детства

не было в мире лучшего места, чем этот уголок гавани, где среди судов,

амбаров и складов пахло маслом, рыбой, водой, смолой и промасленным

железом; и если его сын, бывая здесь, не выказывал ни радости, ни живого

интереса, то надлежало пробудить в нем эти чувства.

- Как называются пароходы, совершающие рейсы в Копенгаген? "Наяда",

"Хальмштадт", "Фридерика Эвердик"... Ну, хорошо, что ты хоть эти названия

запомнил, мой мальчик, - все лучше, чем ничего. Среди рабочих, вон тех,

что поднимают мешки, много твоих тезок, друг мой, потому что их крестили

по твоему деду. А среди их ребятишек часто встречается имя мое и твоей

мамы. Мы им каждый год дарим какой-нибудь пустяк... Ну так, у этого склада

мы останавливаться не будем, тут нам говорить не о чем - это конкурент...

- Хочешь поехать со мной, Ганно, - спрашивал он в другой раз. - Сегодня

спуск нашего нового парохода. Мне надо окрестить его... Хочешь?

И Ганно делал вид, что хочет. Он стоял возле отца, слушал его речь,

смотрел, как он разбивал бутылку шампанского о бушприт, и безучастно

следил за судном, которое скользило по смазанным зеленым мылом стапелям в

воду, высоко вспенивавшуюся под его килем.

Дважды в год, в вербное воскресенье - день конфирмации и на Новый год,

сенатор Будденброк в экипаже отправлялся с визитами по знакомым; и так как

супруга его предпочитала в таких случаях оставаться дома под предлогом

расстройства нервов или мигрени, то он звал с собой Ганно. Ганно и тут

выказывал покорность. Он усаживался в карету рядом с отцом и потом в

гостиных молча наблюдал за ним. Как легко, тактично и в то же время как до

мельчайших оттенков по-разному умел отец держаться в обществе.

Ганно, например, заметил, что когда комендант округа, подполковник г-н

фон Ринлинген, при прощании заверил сенатора, что весьма польщен оказанной

ему честью, тот с деланным испугом дотронулся до его плеча; в другом месте

он спокойно выслушал почти те же слова, а в третьем постарался отклонить

их иронически подчеркнутой любезной фразой. И все это с полной

уверенностью, сквозившей в словах и жестах, кроме всего прочего явно

рассчитанных на одобрительное удивление сына и отчасти являющихся

педагогическим приемом.

Но маленький Иоганн видел больше, чем ему следовало видеть; его робкие

золотисто-карие глаза с голубоватыми тенями в уголках умели наблюдать

слишком зорко. Он видел не только уверенную светскость в обхождении отца,

так безошибочно действовавшую на людей, но - с мучительной для него самого

проницательностью - и то, каким страшным трудом эта светскость ему

давалась. Сенатор после каждого визита становился еще бледнее, еще скупее

на слова. Закрыв глаза с покрасневшими веками, он молча сидел в экипаже, и

сердце Ганно наполнялось ужасом, когда на пороге следующего дома маска

снова появлялась на этом лице и движения обессилевшего тела приобретали

упругую легкость. Манера отца входить в гостиную, непринужденность его

беседы, любезная общительность - все это представлялось маленькому Иоганну

не наивной, естественной, полубессознательной защитой известных

практических интересов, совпадающих с интересами друзей и противоречащих

интересам конкурентов, а своего рода самоцелью, достижимой лишь путем

искусственного и сознательного напряжения всех душевных сил, некой

невероятно изнурительной виртуозностью, поддерживающей необходимую

выдержку и такт. И при одной мысли, что и от него ждут со временем таких

же выступлений в обществе, что и ему придется говорить и действовать под

гнетом всех этих чужих взглядов, Ганно невольно закрывал глаза, содрогаясь

от страха и отвращения.

Увы, не такого воздействия на сына ждал Томас Будденброк от своего

личного примера! Воспитать в нем стойкость, здоровый эгоизм, житейскую

хватку - вот о чем мечтал он денно и нощно.

- Ты, видно, любитель хорошо пожить, дружок, - говаривал он, когда

Ганно просил вторую порцию десерта или полчашки кофе после обеда. -

Значит, тебе надо стать дельным коммерсантом и зарабатывать много денег!

Хочешь ты этого?

И маленький Иоганн отвечал "да".

Случалось, что, когда к обеду у сенатора собирались родные и тетя

Антония или дядя Христиан, по старой привычке, начинали подтрунивать над

бедной тетей Клотильдой и, обращаясь к ней, добродушно и смиренно

растягивали слова на ее манер, Ганно под воздействием праздничного

крепкого вина тоже впадал в этот тон и, в свою очередь, начинал

поддразнивать тетю Клотильду.

И тут Томас Будденброк от души смеялся громким, счастливым, почти

благодарным смехом, как человек, только что испытавший радостное

удовлетворение. Он даже присоединялся к сыну и тоже начинал поддразнивать

бедную родственницу, хотя сам давно отказался от этого тона в общении с

ней: слишком уж было просто и безопасно утверждать свое превосходство над

ограниченной, смиренной, тощей и всегда голодной Клотильдой. Томасу эти

насмешки, несмотря на их неизменно добродушный тон, все-таки казались

низостью. Ему претила, донельзя претила мысль, ежедневно по множеству

поводов возникавшая в нем, но тем не менее органически чуждая его

скрупулезной натуре, никак не мирившейся с тем, что можно понимать

неблаговидность ситуации, прозревать ее и все-таки без стыда оборачивать

эту ситуацию в свою пользу: "Но без стыда оборачивать в свою пользу

неблаговидную ситуацию - это и есть жизнеспособность", - говорил он себе.

Ах, как он радовался, какие надежды окрыляли его всякий раз, когда

маленький Иоганн выказывал хоть тень этой жизнеспособности!

3

За последние годы Будденброки отвыкли от дальних летних поездок,

некогда считавшихся обязательными; и даже когда прошедшей весной жена

сенатора изъявила желание съездить в Амстердам и после долгого перерыва

сыграть несколько скрипичных дуэтов со своим стариком отцом, муж сухо и

нехотя дал ей свое согласие. Зато у них вошло в обычай, чтобы Герда,

маленький Иоганн и Ида Юнгман, в интересах здоровья мальчика, ежегодно

проводили время летних каникул в Травемюнде.

Летние каникулы у моря! Кто может понять, что это за счастье! После

докучливого однообразия бесчисленных школьных дней - целый месяц

беспечального существования, напоенного запахом водорослей и мерным

рокотом прибоя!.. Целый месяц! Срок поначалу необозримый, бескрайний! Даже

поверить нельзя, что он когда-нибудь кончится, говорить же об этом просто

кощунство! Маленький Иоганн никогда не мог понять, как это решаются

учителя под конец занятий заявлять что-нибудь вроде: "С этого места мы

продолжим после каникул, а затем перейдем к..." "После каникул!" Похоже,

что он этому даже радуется, непостижимый человек в камлотовом сюртуке с

блестящими пуговицами! "После каникул!" Какая дикая мысль! Разве все, все,

что за пределами этого месяца, не скрыто серой, туманной пеленой?

Проснуться в одном из двух швейцарских домиков, соединенных узкой

галереей и расположенных в одном ряду с кондитерской и главным корпусом

кургауза, - какое это наслаждение! Особенно в первое утро, когда остались

позади день - все равно, худой или хороший - выдачи школьных табелей и

поездка в заваленном вещами экипаже! Смутное ощущение счастья, разлившееся

по всему телу и заставляющее сжиматься сердце, вспугивало Ганно ото сна.

Он открывал глаза, блаженным и жадным взором окидывал опрятную маленькую

комнату, уставленную мебелью в старофранконском стиле. Секунда-другая

сонного, блаженного недоумения - и все становится понятно: он в

Травемюнде! На целый, бесконечный месяц в Травемюнде! Он неподвижно лежал

на спине в узкой деревянной кровати, застеленной необыкновенно мягкими и

тонкими от частой стирки простынями, и только время от времени закрывал и

открывал глаза, чувствуя, как его грудь при каждом вдохе наполняется

радостью и волненьем.

Сквозь полосатую штору в комнату уже проникает желтоватый утренний

свет, но кругом тишина. Ида Юнгман и мама еще спят. Никаких звуков, только

равномерный и тихий шорох гравия под граблями садовника да жужжанье мухи,

застрявшей между окном и шторою; она часто бьется о стекло, и тень ее

зигзагами мечется по полосатой материи. Тишина! Шорох камешков и

монотонное жужжанье! Эти идиллические звуки наполняют маленького Иоганна

чудным ощущением спокойствия, порядка и уютной укромности так горячо им

любимого мирка. Нет, сюда уж, слава богу, не явится ни один из этих

камлотовых сюртуков, представляющих на земле грамматику и тройное правило,

- ведь жизнь здесь стоит очень недешево.

Приступ радости заставляет его вскочить с постели; он босиком подбегает

к окну, поднимает штору, скинув с петли белый блестящий крючок, -

распахивает раму и смотрит вслед мухе, пустившейся в полет над дорожками и

розовыми кустами курортного парка. Раковина для оркестра в полукруге

буковых деревьев, напротив кургауза, пустует. Полянка, справа от которой

высится маяк, расстилается под еще затянутым белесой дымкой небом; трава

на ней, низкорослая, местами и вовсе вытоптанная, переходит в высокую и

жесткую прибрежную поросль, за которой уже начинается песок. Там глаз,

хоть и с трудом, различает ряды маленьких деревянных павильонов и плетеных

кабинок, смотрящих на море. Вот и оно - мирное, освещенное блеклым

утренним солнцем, все в темно-зеленых и синих полосах, то гладких, то

вспененных; и между красными буйками, указывающими фарватер судам,

пробирается пароход из Копенгагена... и никто-то не спросит тебя, как он

называется - "Наяда" или "Фридерико Эвердик". И Ганно Будденброк снова

глубоко, блаженно вдыхает донесшийся до него пряный морской воздух и

нежным, полным благодарности и молчаливой любви взглядом приветствует

море.

И вот начинается день, первый из тех двадцати восьми дней, которые

сперва кажутся вечностью, но чуть только минет первая неделя, как они уже

стремительно бегут к концу... Завтрак подается на балконе или под старым

каштаном, на детской площадке, где висят большие качели; и все - запах,

идущий от наспех простиранной скатерти, которую кельнер расстилает на

столике, салфетки из тонкой бумаги, какой-то особенно вкусный хлеб и даже

то, что яйца здесь едят не костяными ложечками, как дома, а обыкновенными

чайными да еще из металлических рюмок, - все приводит в восхищение

маленького Иоганна.

А потом наступала вольная, хотя и размеренная жизнь в праздности и

неге. Чудесная, досужая, текла она, не нарушаемая никакими событиями.

Предобеденные часы на взморье под звуки оркестра, уже исполняющего там,

наверху, свою утреннюю программу, когда лежишь подле кабинки, задумчиво и

неторопливо пересыпая тонкий, сухой песок, а глаза твои, не зная

усталости, глядят в зелено-синюю бесконечность, от которой веет вольным,

не знающим никаких преград, сильным, буйным, свежим, пахучим ветром; от

него гудит в ушах, туманится мозг и ускользает, теряется ощущение времени

и пространства - всего, что не беспредельно. А потом купанье, несравнимо

более приятное, чем в заведении г-на Асмуссена: здесь поверху не плавает

"гусиная пажить", и светло-зеленая, кристально чистая вода весело пенится,

когда ее взбаламутишь; под ногами у тебя не скользкие доски, а ласковый,

мягко-волнистый песок; и сыновья консула Хагенштрема далеко, очень далеко

- где-нибудь в Норвегии или в Тироле. (Консул любит летом уезжать

куда-нибудь подальше; а раз ему так нравится, то почему бы это себе не

позволить?..) После купанья, чтобы согреться, следует прогулка вдоль пляжа

до "Камня чаек" или "Храма моря"; по дороге можно присесть в одной из

кабинок и что-нибудь "перекусить", - а там уж подошло время идти домой и

отдохнуть часок, перед тем как переодеться и выйти к табльдоту.

За табльдотом всегда весело. Курорт в то время находился в состоянии

расцвета, и множество людей, в том числе немало знакомых Будденброков, а

также приезжих из более дальних краев - из Гамбурга, даже из Англии и

России, наполняло огромный зал кургауза, где за нарядным столиком господин

в черном фраке разливает суп из блестящей серебряной миски. Обед состоит

из четырех блюд, куда более вкусных и острых, чем дома, во всяком случае

более парадных. За длинными столами во многих местах пьют шампанское.

Нередко из города наезжают господа, не любящие изнурять себя работой,

чтобы немножко поразвлечься и после обеда поиграть в рулетку: консул Петр

Дельман например, - он оставил дома свою дочь и теперь громовым голосом

рассказывает за столом столь фривольные истории, что гамбургские дамы

заходятся от смеха и умоляют его помолчать хоть минутку; сенатор доктор

Кремер, дядя Христиан и его школьный товарищ - сенатор Гизеке, который

всегда бывает здесь без семьи и платит за Христиана Будденброка...

Позднее, когда взрослые пьют кофе под навесом кондитерской, Ганно

присаживается на стул возле раковины для оркестра и без устали слушает.

Администрация курорта позаботилась и о развлечениях в послеобеденные часы.

В парке к услугам отдыхающих имелся тир, а справа от швейцарских домиков