Будденброки по частям / ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
.docxвнакладе не останусь. Я знаю, как с вами обходиться, уважаемый!
Инвентарная опись уже составлена и лежит у меня в кармане... ага! Я уж
сумею позаботиться, чтобы ни одна серебряная сухарница, ни один пеньюар не
ушли на сторону...
- Кессельмейер, вы сидели за моим столом...
- Отвяжитесь от меня с вашим столом!.. Через неделю я явлюсь за
ответом. А сейчас я пойду в город, моцион будет мне очень и очень полезен.
Всего наилучшего, почтеннейший! Всех благ!..
Господин Кессельмейер, видимо, поднялся. Да, он вышел. В коридоре
послышались его смешные шаркающие шажки. Вот он идет и, верно, загребает
воздух руками.
Когда г-н Грюнлих вошел в будуар. Тони, стоявшая там с медной лейкой в
руке, посмотрела ему прямо в глаза.
- Ну что ты стоишь? Что ты на меня уставилась? - оскалился он. Руки его
в это время выписывали какие-то кренделя в воздухе, а туловище
раскачивалось из стороны в сторону. Розовое лицо г-на Грюнлиха не обладало
способностью бледнеть, - оно пошло красными пятнами, как у больного
скарлатиной.
7
Консул Будденброк прибыл в дом Грюнлихов часов около двух; в сером
дорожном пальто он вошел в гостиную и со скорбной нежностью обнял дочь. Он
был бледен и казался постаревшим. Его маленькие глаза еще глубже ушли в
орбиты, нос из-за ввалившихся щек казался острее, губы тоньше, чем обычно;
борода, которую он последнее время уже не носил в виде двух курчавых
полосок, сбегавших с висков, теперь свободно росла под подбородком и,
наполовину скрытая стоячими воротничками и высоко замотанным шейным
платком, была почти так же седа, как и волосы на его голове.
Консулу пришлось пережить тяжелые, волнующие дни. У Томаса открылось
кровохарканье; ван Келлен письмом известил отца о случившейся беде. Консул
сдал все дела на руки своему верному управляющему и кратчайшим путем
поспешил в Амстердам. На месте выяснилось, что болезнь не угрожает его
сыну непосредственной опасностью, но врачи настоятельно рекомендовали
Томасу подышать теплым воздухом на юге Франции, и так как оказалось, что
сын его принципала, по счастливой случайности, тоже собирается на отдых в
те края, то, едва только Томас достаточно окреп для путешествия, оба
молодых человека отбыли в По.
Не успел консул вернуться домой, как его уже ждал новый удар, на
краткий срок до основанья потрясший фирму, - бременское банкротство,
вследствие которого консул в одно мгновенье потерял восемьдесят тысяч
марок. Как это случилось? А так, что его векселя, дисконтированные
"Бр.Вестфаль", по случаю прекращения платежей последними были возвращены
фирме. Их оплата последовала, конечно, без промедления; фирма показала, на
что она способна, без проволочек, без замешательства. И все же консулу
пришлось столкнуться с той внезапной холодностью, сдержанностью,
недоверием, которые вызывает у банков, у "друзей", у заграничных фирм
такой несчастный случай, такое резкое уменьшение оборотного капитала.
Что ж, он собрался с силами! Все обдумал, взвесил, всех успокоил,
упорядочил дела, отбил нападение. Но в разгаре всей этой суматохи, среди
потока депеш, писем, счетов свалилась еще и эта новая беда: Грюнлих,
"Б.Грюнлих", муж его дочери, прекратил платежи и в длинном сумбурном и
бесконечно жалобном письме просил, вымаливал, клянчил у тестя ссуду от ста
до ста двадцати тысяч! Консул коротко, не вдаваясь в подробности, дабы не
слишком встревожить жену, сообщил ей о случившемся, холодно, ничего не
обещая, ответил зятю, что должен прежде всего лично переговорить с ним и с
упомянутым в его письме банкиром Кессельмейером, и выехал в Гамбург.
Тони приняла его в гостиной. Для нее не было большего удовольствия, как
принимать гостей в коричневой шелковой гостиной; а так как, не представляя
себе истинного положения дел, она все же была проникнута сознанием
важности и торжественности происходящего, то не сделала исключения и для
отца. Она выглядела цветущей, красивой и важной в светло-сером платье с
кружевами на лифе и на пышных рукавах, с брильянтовой брошкой у ворота.
- Добрый день, папа, наконец-то ты снова у нас! Как мама?.. Хороши ли
вести от Тома?.. Раздевайся же, садись, папочка! Может быть, ты хочешь
привести себя в порядок с дороги? Наверху, в комнате для гостей, все уже
приготовлено... Грюнлих тоже сейчас одевается...
- Не торопи его, дитя мое. Я подожду здесь, внизу. Ты знаешь, что я
приехал для собеседования с твоим мужем? Для весьма, весьма важного
собеседования, дорогая моя Тони. А что, господин Кессельмейер здесь?
- Да, папа, он сидит в будуаре и рассматривает альбом.
- А где Эрика?
- Наверху, в детской, с ней Тинка. Она чувствует себя превосходно и
сейчас купает свою восковую куклу... ну, конечно, не в воде, а так,
"понарошку"...
- Я понимаю. - Консул перевел дыханье и продолжал: - Мне кажется, дитя
мое, что ты не вполне осведомлена... о положении, о положении дел твоего
мужа.
Он сидел в одном из кресел у большого стола; Тони прикорнула у его ног
на пуфе, состоявшем из трех шелковых подушек, косо положенных одна на
другую. Пальцами правой руки консул медленно перебирал брильянтовые
подвески на ее брошке.
- Нет, папа, - отвечала Тони, - откровенно говоря, я ничего не знаю. Я
ведь на этот счет дурочка, ни о чем таком понятия не имею! На днях я
слышала кое-что из разговора Кессельмейера и Грюнлиха... Но под конец мне
показалось, что господин Кессельмейер опять шутит... Что бы он ни сказал,
всегда выходит ужасно смешно. Раз или два, впрочем, я разобрала твое
имя...
- Мое имя? В какой связи?
- Вот этого-то я и не знаю, папа... Грюнлих с того самого дня только и
делает, что злится. Просто невыносимо, должна тебе сказать! До вчерашнего
вечера, впрочем. Вчера он размяк и раз десять, если не больше, спрашивал,
люблю ли я его и соглашусь ли замолвить за него словечко, если ему
придется просить тебя кой о чем...
- Ах...
- Да, и еще он мне сказал, что послал тебе письмо и что ты приедешь...
Хорошо, что ты уже здесь! У меня как-то неспокойно на душе... Грюнлих
расставил ломберный стол и разложил на нем целую груду бумаги и
карандашей... За этим столом вы будете совещаться - ты, он и
Кессельмейер...
- Послушай, дитя мое, - сказал консул, гладя ее по волосам. - Я должен
задать тебе один вопрос, вопрос весьма серьезный! Скажи мне... очень ты
любишь своего мужа?
- Ну конечно, папа, - отвечала Тони с тем ребячески лицемерным
выражением, которое появлялось на ее лице еще в давние времена, когда ее
спрашивали: "Ты ведь не будешь больше дразнить кукольницу, Тони?"
Консул помолчал.
- Любишь ли ты его так, - снова спросил он, - что жить без него не
можешь... не можешь, что бы ни случилось, а? Даже если, по воле божьей,
его положение изменится и он уже не будет в состоянии окружать тебя...
всем этим? - Консул повел рукой, и этот жест охватил мебель, портьеры,
позолоченные часы на подзеркальнике и, наконец, платье Тони...
- Ну конечно, папа, - повторила Тони умиротворяющим тоном, к которому
она обычно прибегала, когда с ней говорили серьезно. И вместо того, чтобы
посмотреть на отца, глянула в окно, за которым повисла тончайшая, почти
сплошная сетка беззвучно моросящего дождя. В глазах ее отразилось то, что
отражается в глазах ребенка, когда взрослый за чтением сказки вдруг
начинает бестактнейшим образом высказывать собственные общие соображения
касательно морали и долга, - то есть замешательство и нетерпение,
притворное благонравие и досада.
Консул несколько мгновений, прищурившись, наблюдал за нею. Был ли он
доволен ее ответом? Дома и по дороге сюда он все уже взвесил.
Каждому понятно, что первым и непосредственным побуждением Иоганна
Будденброка было по мере сил вообще уклониться от помощи зятю. Но,
вспомнив, с какой, мягко выражаясь, настойчивостью он содействовал этому
браку, вспомнив, как смотрела на него Тони, его дитя, прощаясь с ним после
свадьбы и спрашивая: "Доволен ты мною, папа?" - он не мог не осознать
своей вины перед дочерью и не прийти к заключению, что ей, и только ей,
надлежит решать в этом деле. Отлично зная, что не любовь толкнула ее на
союз с г-н Грюнлихом, он тем не менее считал возможным, что привычка и
рождение ребенка многое могли изменить, могли заставить Тони душою и телом
привязаться к мужу и теперь, по мотивам как христианским, так и житейским,
отвергнуть даже самую мысль о разлуке с ним. "В таком случае, - размышлял
консул, - я обязан пожертвовать любой суммой". Конечно, христианское
чувство и супружеский долг предписывали Тони беспрекословно следовать за
мужем и в несчастье; и в случае такого ее решения консул считал для себя
невозможным ни за что ни про что обречь свою дочь на жизнь без привычных
ей с детства удобств и удовольствий... Если так, то он обязан
предотвратить катастрофу и любой ценой поддержать г-на Грюнлиха. Словом,
все взвесив и обдумав, консул счел наиболее желательным взять к себе дочь
вместе с ребенком, г-на же Грюнлиха оставить на произвол судьбы. Дай бог,
конечно, чтоб до этого не дошло! Тем не менее он держал при себе статью
закона, допускающую развод при неспособности супруга прокормить жену и
детей. Но прежде всего необходимо дознаться, как смотрит на все это дочь.
- Я вижу, - сказал он, продолжая с нежностью гладить ее по волосам, -
милое мое дитя, что ты воодушевлена самыми добрыми и достохвальными
чувствами. Но все же мне не кажется, что ты смотришь на все происходящее
так, как, увы, следует на это смотреть, то есть как на совершившийся факт.
Я спрашивал тебя не о том, что бы ты сделала в одном или в другом случае,
а о том, что ты решишь сделать теперь, сегодня, сию минуту. Я не уверен,
что ты достаточно понимаешь положение или догадываешься о нем... И потому
мне следует взять на себя печальную обязанность сообщить тебе, что твой
муж прекратил платежи, что дела его, можно сказать, более не существует...
Ты меня понимаешь. Тони?
- Грюнлих банкрот? - прошептала Тони, приподнимаясь и хватая консула за
руку.
- Да, дитя мое, - скорбно подтвердил он. - Ты об этом не подозревала?
- Я не подозревала ничего определенного, - пролепетала она. - Так
Кессельмейер, значит, не шутил?.. - продолжала Тони, невидящим взором
глядя на угол коричневого ковра. - О, господи! - внезапно простонала она и
вновь опустилась на подушки.
Только сейчас открылось ей все, что таилось в слове "банкрот", все то
смутное и жуткое, чего она безотчетно страшилась даже в раннем детстве.
Банкрот! Это было хуже смерти. Это было смятенье, бедствие, катастрофа,
позор, стыд, отчаяние и нищета!
- Грюнлих - банкрот! - повторила Тони; она была до того сражена и
разбита этим роковым словом, что мысль о возможной помощи - помощи,
которую бы мог оказать отец, даже не приходила ей в голову.
Консул, нахмурив брови, смотрел на нее своими маленькими, глубоко
сидящими глазами, в которых сквозь печаль и усталость проглядывало
напряженное ожидание.
- Итак, я спросил тебя, - мягко продолжал он, - дорогая моя Тони,
пожелаешь ли ты разделить с мужем даже бедность? - Но тут же,
почувствовав, что слово "бедность" инстинктивно сорвалось у него для
устрашения, добавил: - Он может со временем снова встать на ноги...
- Конечно, папа, - отвечала Тони, но это не помешало ей разразиться
слезами. Она плакала, уткнувшись в батистовый, обшитый кружевом платочек о
меткой "А.Г.". Плакала, как в детские годы, не стесняясь и не жеманясь. Ее
вздрагивавшая верхняя губка производила невыразимо трогательное
впечатление.
Отец не сводил с нее испытующего взгляда.
- Ты отдаешь себе отчет в том, что ты сказала, дитя мое? - спросил он,
чувствуя себя не менее беспомощным, чем она.
- Разве я не должна? - всхлипывала Тоня. - Я ведь должна...
- Вовсе нет, - с живостью перебил ее консул, но, ощутив укор совести,
тут же поправился: - Я ни к чему не собираюсь принуждать тебя, дорогая моя
Тони. Речь об этом может идти лишь в том случае, если ты не чувствуешь
себя в силах расстаться с мужем...
Она взглянула на него полными слез недоумевающими глазами.
- Как так, папа?
Консул замялся было, но нашел выход из положения:
- Милая моя девочка, поверь, что мне было бы очень больно подвергнуть
тебя всем неприятностям и унижениям, которые неизбежно явятся следствием
несчастья, постигшего твоего мужа, - ликвидации его дела, продажи с торгов
дома... Я, конечно, хочу избавить тебя от всех этих трудностей... и потому
думал на первых порах взять вас к себе, тебя и маленькую Эрику. Я полагаю,
что ты не будешь возражать?
Тони молчала, вытирая слезы. Она старательно дула на платочек, прежде
чем прижать его к глазам: это должно было предохранить веки от красноты и
воспаления. Потом вдруг решительно, хотя все тем же тихим голосом,
спросила:
- Папа, а что, Грюнлих виноват? Все это стряслось с ним из-за его
легкомыслия и нечестности?
- Не исключено, - отвечал консул. - То есть... Да нет, я ничего не
знаю, дитя мое. Я ведь уже сказал, что мне еще только предстоит разговор с
ним и с его банкиром.
Но Тони, казалось, не слышала этих слов. Она сидела на пуфе,
согнувшись, уставив локти в колени, подперев подбородок ладонями, и снизу
вверх смотрела на стены комнаты невидящим взором.
- Ах, папа, - сказала она чуть слышно, почти не шевеля губами, - разве
не лучше было бы тогда...
Консул не видел лица дочери. А сейчас на нем было такое же выражение,
как четыре года назад, в Травемюнде, в летние вечера, когда она сидела у
окна своей маленькой комнатки... локоть ее правой руки лежал на коленях
отца, а кисть вяло свешивалась вниз. И даже в этой беспомощной руке было
какое-то бесконечно грустное, покорное самоотречение, тоска сладостных
воспоминаний, уносивших ее далеко отсюда.
- Лучше?.. - переспросил консул Будденброк. - Лучше, если бы что, дитя
мое?
В сердце своем он уже готов был услышать, что лучше было бы ей вовсе не
вступать в этот брак, но она, вздохнув, сказала только:
- Ах, нет! Ничего.
В плену у своих мыслей она витала где-то далеко и почти забыла о
страшном слове "банкрот". Консул оказался вынужденным сам высказать то,
что он предпочел бы лишь подтвердить.
- Я, верно, угадал, о чем ты думаешь, милая Тони, - сказал он, - и со
своей стороны должен открыто признаться, что шаг, четыре года назад
казавшийся мне столь благим и разумным, теперь представляется мне
ошибочным, и я раскаиваюсь, раскаиваюсь всей душой. Я полагал, что
выполняю свой долг, стараясь обеспечить тебе существование, приличное
твоему рождению... Господь судил иначе. Ты ведь не думаешь, что твой отец
легкомысленно и необдуманно поставил на карту твое счастье? Грюнлих явился
ко мне с наилучшими рекомендациями. Сын пастора, человек-христианских
убеждений и вдобавок вполне светский... Позднее я навел о нем справки в
деловом мире, и они тоже были в высшей степени благоприятны. Я лично
проверил состояние его дел... Все это темно, темно и нуждается в
прояснении. Но ведь ты не винишь меня, правда?
- Конечно, нет, папа! И зачем ты так говоришь! Ты все это принимаешь
слишком близко к сердцу, бедный мой папочка... ты побледнел!.. Я сбегаю
наверх и принесу тебе желудочных капель. - Она обвила руками шею отца и
поцеловала его в обе щеки.
- Спасибо тебе, Тони, - сказал он. - Ну, полно, полно, пусти меня, еще
раз спасибо тебе. Мне много пришлось перенести в последнее время... Но что
поделаешь! Это испытания, ниспосланные господом. И все же я не могу не
чувствовать известной вины перед тобой, дитя мое. Теперь, Тони, все
сводится к вопросу, на который ты так еще и не дала мне вразумительного
ответа. Скажи мне откровенно. Тони... за эти годы брака ты полюбила своего
мужа?
Тони снова разразилась слезами и, обеими руками прижимая к глазам
батистовый платочек, сквозь слезы пробормотала:
- Ах, что ты говоришь, папа!.. Я никогда его не любила... Он всегда был
мне противен... Разве ты этого не знаешь?
Трудно сказать, что отразилось на лице Иоганна Будденброка. Глаза у
него сделались испуганными и печальными, и все же он сжал губы так крепко,
что в уголках рта и на щеках образовались складки, - а это у него обычно
служило признаком удовлетворенности при заключении выгодной сделки. Он
прошептал:
- Четыре года!..
Слезы Тони мгновенно иссякли. С мокрым платочком в руках она
выпрямилась и злобно крикнула:
- Четыре года! Да! За эти четыре года он провел со мной всего несколько
вечеров... читая газету...
- Господь послал вам ребенка, - взволнованно продолжал консул.
- Да, папа... И я очень люблю Эрику, хотя Грюнлих утверждает, что я
плохая мать... С ней я ни за что бы не согласилась расстаться... Но
Грюнлих - нет! Грюнлих - нет! Очень мне надо! А теперь он ко всему еще и
банкрот!.. Ах, папа, если ты возьмешь меня и Эрику домой... с радостью!
Вот я все и сказала!
Консул снова сжал губы. Он был очень доволен. Правда, основной разговор
еще предстоял ему, но, принимая во внимание решительность, проявленную
Тони, он уже не таил в себе ничего угрожающего.
- За всем этим, - сказал консул, - ты позабыла, дитя мое, что беде,
как-никак, можно помочь... Я могу помочь. Я уже сказал, что считаю себя
виноватым перед тобой, и в случае... в случае, если ты на меня надеешься,
если ждешь... я своим вмешательством могу предотвратить банкротство, могу,
так или иначе, покрыть долги твоего мужа и поддержать его дело.
Он вопросительно смотрел на дочь, и выражение ее лица доставило ему
удовлетворение: на нем было написано разочарование.
- О какой сумме, собственно, идет речь? - спросила Тони.
- Не в этом дело, дитя мое... О крупной, очень крупной сумме! - И
консул Будденброк покачал головой, словно одна мысль об этой сумме уже
подтачивала его силы. - Я, конечно, - продолжал он, - не вправе скрывать
от тебя, что наша фирма понесла значительные убытки и выплата этой суммы
тяжелым бременем легла бы на нее, - настолько тяжелым, что она бы не
скоро... не скоро оправилась. Я говорю это отнюдь не затем...
Он не успел кончить. Тони вскочила на ноги, она даже отступила на
несколько шагов и, все еще не выпуская из рук мокрого кружевного платочка,
крикнула:
- Хватит! Довольно! Никогда!
Вид у нее был почти героический. Слово "фирма" решило все. Оно
перевесило даже ее отвращение к Грюнлиху.
- Ты этого не сделаешь, папа! - вне себя продолжала она. - Недоставало,
чтобы еще ты обанкротился. Хватит! Никогда!
В это мгновенье кто-то нерешительно приотворил дверь из коридора, и на
пороге появился г-н Грюнлих.
Иоганн Будденброк поднялся ему навстречу. Самое это движение, казалось,
говорило: все кончено, сударь.
8
Лицо г-на Грюнлиха было все в красных пятнах, но оделся он, как всегда,
самым тщательным образом. На нем был черный сборчатый солидный сюртук и
гороховые панталоны - почти точная копия того костюма, в котором он
некогда являлся на Менгштрассе. Он продолжал стоять в дверях, словно
обессилев, и, потупившись, слабо проговорил своим бархатным голосом:
- Отец!..
Консул холодно поклонился и энергичным движением оправил галстук.
- Благодарю вас за то, что вы приехали, - произнес г-н Грюнлих.
- Я считал это своим долгом, друг мой, - отвечал консул. - Боюсь
только, что ничем другим я не смогу быть вам полезен.
Зять взглянул на него и принял позу еще более расслабленную.
- Я слышал, - продолжал консул, - что ваш банкир, господин
Кессельмейер, ждет нас. Где мы будем вести переговоры? Я в вашем
распоряжении.
- Будьте так добры пройти за мной, - невнятно прошептал Грюнлих.
Консул Будденброк запечатлел поцелуй на лбу дочери и сказал:
- Поди наверх к ребенку, Антония.
Затем он вместе с Грюнлихом, который шел то сзади него, то спереди,
чтобы подымать портьеры и отворять двери, проследовал через столовую в
маленькую гостиную.
Господин Кессельмейер, стоявший у окна, круто обернулся, причем
черно-белый пух на его голове взъерошился и тут же мгновенно улегся на
черепе.
- Господин банкир Кессельмейер... Оптовый торговец консул Будденброк,
мой тесть... - скромно и внушительно представил их друг другу г-н Грюнлих.
Лицо консула осталось неподвижным. Г-н Кессельмейер поклонился,
взмахнув руками и уперев оба своих желтых зуба в верхнюю губу, сказал:
- К вашим услугам, господин консул. Разрешите выразить живейшее
удовольствие по поводу...
- Простите великодушно за то, что мы заставили вас ждать, Кессельмейер,
- сказал г-н Грюнлих, Он был сама учтивость по отношению к обоим гостям.
- Не перейти ли нам к делу? - предложил консул, озираясь и словно ища
чего-то.
Хозяин дома поспешил сказать:
- Прошу вас, господа...
Они направились в курительную, и г-н Кессельмейер развязно осведомился:
- Как изволили проехаться, господин консул?.. Ага! Дождь? Н-да,
неудачное время года, грязь непролазная. Вот, если бы морозец, снежок. Но
не тут-то было! Ливень! Грязища! Мерзость, мерзость да и только...
"Странный человек", - подумал консул.
В середине маленькой комнаты с обоями в темных цветах стоял довольно
большой четырехугольный стол, крытый зеленым сукном. Дождь за окном
усилился. В комнате стало так темно, что г-н Грюнлих поспешил зажечь все
три свечи, стоявшие на столе в серебряных подсвечниках. На зеленом сукне
были разложены деловые письма в голубоватых конвертах со штемпелями
различных фирм - захватанные, а местами даже надорванные бумаги,
испещренные цифрами и подписями. Там же лежал толстый гроссбух и стоял
металлический письменный прибор - песочница, чернильница и стакан,
топорщившийся остро отточенными перьями.
Движения и слова г-на Грюнлиха были тактично сдержанны и учтиво
торжественны, как на похоронах.
- Прошу вас, дорогой отец, садитесь в кресло, - любезно предлагал он. -
Господин Кессельмейер, не будете ли вы так добры сесть вот здесь...
Наконец все разместились. Банкир напротив хозяина дома, а консул в
кресле у широкой стороны стола; спинка этого кресла почти упиралась в
дверь.
Господин Кессельмейер наклонился, отчего его нижняя губа тотчас же
отвисла, высвободил один шнурок из клубка на своем жилете и вскинул пенсне
на нос, при этом уморительно сморщившись и широко разинув рот; затем он
почесал в своих коротко остриженных бакенбардах, отчего возник нестерпимо
нервирующий звук, упер руки в колени, взглядом указал на бумаги и весело
заметил:
- Ага! Вся история болезни!
- Вы позволите мне несколько подробнее ознакомиться с положением вещей?
- сказал консул и потянул к себе гроссбух. Но г-н Грюнлих, словно защищая
книгу, простер над нею обе свои руки со вздутыми голубоватыми жилами и
воскликнул дрожащим, взволнованным голосом:
- Одну минуточку! Одну только минуточку, отец! О, позвольте мне
предупредить вас!.. Да, вам все откроется, от вашего взора ничего не
ускользнет... Верьте одному: вам откроется положение человека несчастного,
но не виновного! Смотрите на меня, отец, как на человека, без устали
боровшегося с судьбой и все-таки ею поверженного! В этом смысле...
- Посмотрим, друг мой, посмотрим! - нетерпеливо отвечал консул, и г-н
Грюнлих отвел руки, положившись на волю божию.
Несколько долгих страшных минут прошло в молчанье. Все трое сидели,
освещенные дрожащим светом, почти вплотную друг возле друга, замкнутые в
четырех темных стенах. В немой тишине слышался только шорох страниц,
которые перелистывал консул За окнами журчал дождь.
Господин Кессельмейер, скрестив руки и засунув большие пальцы в проймы