Будденброки по частям / ЧАСТЬ ПЯТАЯ

так благословит ваше появление и пребывание в нашем доме? Но сегодня я еще

воздержусь от окончательного ответа. Мне следует прежде всего написать

моему сыну, консулу, который, как вам известно, находится за границей.

Завтра вы, в добрый час, отправляйтесь в Ригу, чтобы приступить к

исполнению своих обязанностей, а мы, вероятно, поедем на месяц к морю... В

скором времени вы получите от меня известие. И дай бог нам счастливой

встречи.

7

"Амстердам, 20 июля 1856 года.

Гостиница "Хет-Хаасье".

"Дорогая мама!

Тотчас же по получении твоего столь обильного новостями письма спешу

выразить тебе мою глубочайшую признательность за внимание, выразившееся в

том, что ты по известному поводу решила испросить моего согласия.

Разумеется, я не только с радостью изъявляю таковое, но спешу сопроводить

его сердечнейшими поздравлениями, ибо не сомневаюсь, что ты и Клара

сделали правильный выбор. Почтенное имя Тибуртиуса мне знакомо, и я почти

уверен, что папа состоял с его отцом в деловых отношениях. Во всяком

случае, Клара попадет в достойную ее обстановку, а положение супруги

пастора будет как нельзя лучше отвечать ее наклонностям.

Итак, значит Тибуртиус отбыл в Ригу и опять приедет в августе навестить

свою невесту? Вот уж когда весело будет у нас на Менгштрассе - веселее,

чем все вы можете предположить, ибо вам еще не известно, в силу какого

удивительно счастливого совпадения меня так поразило известие о помолвке

мадемуазель Клары. Да, добрейшая маменька, если я сегодня почел долгом

препроводить с берегов Амстеля к берегам Балтийского моря свое

благосклонное соизволение на счастливый земной удел Клары, то лишь при

одном условии, а именно: что с обратной почтой мною будет получено такое

же соизволение и по такому же поводу, но начертанное твоей рукой! Я бы с

легким сердцем отдал три гульдена, чтобы посмотреть на твое лицо, в

особенности же на лицо нашей Тони, при чтении этих строк... но обратимся к

существу дела.

Из маленькой уютной гостиницы в центре города, вблизи биржи,

открывается прекрасный вид на канал, и дела, из-за которых я сюда приехал

(речь ведь шла о том, чтобы завязать новые весьма для нас важные связи; а

ты знаешь, что я предпочитаю делать это лично), с первого же дня пошли

так, как мне было желательно. Меня знают в городе еще со времен моего

ученичества, а потому, хотя многие семьи выехали на курорты, я оказался

засыпанным приглашениями. Я побывал на семейных вечерах у ван Хенкдемов и

Меленов и уже на третий день моего здешнего пребывания облекся в парадный

костюм, чтобы отправиться на обед к бывшему моему принципалу г-ну ван дер

Келлену, который он, несмотря на то что сезон уже кончился, давал, видимо,

в мою честь. К столу я вел... а ну, попробуйте угадать кого? Мадемуазель

Арнольдсен, Герду Арнольдсен, подругу Тони по пансиону. Ее отец - крупный

коммерсант и, может быть, еще более крупный скрипач - тоже присутствовал

на обеде, равно как и его замужняя дочь с супругом.

Я помню, что Герда - разрешите мне отныне называть ее просто по имени,

- еще совсем юной девушкой, когда она училась у мадемуазель Вейхбродт на

Мюлленбринке, произвела на меня сильнейшее, почти неизгладимое

впечатление. И вот теперь я снова увидел ее: взрослой, похорошевшей,

развившейся духовно и физически. Впрочем, увольте меня от описания той,

которую вы вскоре увидите собственными глазами.

Нетрудно себе представить, что у нас нашлось достаточно тем для

разговора за столом; но уже после первого блюда мы перестали ворошить

старые воспоминания и перешли к разговорам значительно более серьезным и

увлекательным. Что касается музыки, то тут я, конечно, оказался не на

высоте, ибо все мы, бедные Будденброки, ничего в ней не смыслим; но в

нидерландской живописи я уже разбираюсь много лучше, а когда речь зашла о

литературе, то мы и вовсе сошлись во взглядах.

Не скрою, что время для меня летело как на крыльях. После обеда я

попросил представить меня г-ну Арнольдсену, который отнесся ко мне весьма

благосклонно. Позднее, когда все перешли в гостиную, он исполнил несколько

музыкальных пьес, а вслед за ним выступила и Герда; выглядела она при этом

восхитительно. И хотя я ровно ничего не понимаю в скрипичной игре, но ее

инструмент (настоящий Страдивариус) пел так, что слезы навертывались на

глаза у слушателей.

На следующий день я отправился на улицу Бьютенкант с визитом к

Арнольдсенам. Сначала меня приняла пожилая компаньонка, с которой мне

пришлось говорить по-французски, потом вышла Герда, и мы добрый час без

умолку болтали с нею, как и накануне, с тою только разницей, что на этот

раз оба чувствовали себя непринужденнее, еще больше старались понять друг

друга и найти общий язык. Опять мы вспоминали тебя, мама, Тони, наш

славный старый город и мою в нем деятельность.

Уже в тот самый день я принял твердое решение: она и никакая другая,

теперь или никогда! Я встретился с нею еще раз на празднике, который

устроил у себя в саду мой друг ван Свиндрен, и затем получил приглашение

на музыкальный вечер к самим Арнольдсенам. На этом вечере я позондировал

почву, полуобъяснился, если можно так выразиться, и был обнадежен... И вот

- это было уже пять дней назад - я с утра отправился к г-ну Арнольдсену

просить руки его дочери. Он принял меня в своем домашнем кабинете.

- Любезный консул, - отвечал он мне, - я не желал бы себе лучшего зятя,

хотя мне, старому вдовцу, будет очень тяжело расстаться с дочерью. Но она

сама? До сих пор ее решение не выходить замуж оставалось непреклонно. Есть

у вас надежда?

Он был очень удивлен, когда я сказал, что дочь его дала мне право

надеяться.

Он предоставил ей несколько дней на размышления и, думаю, что из

чрезвычайного эгоизма уговаривал ее не выходить замуж. Но тщетно, она

избрала меня, и вчера состоялось обручение.

Нет, дорогая моя мама, сейчас я не прошу у тебя письменного

благословения на этот союз, ибо уже послезавтра уезжаю; но Арнольдсены -

отец, Герда и ее замужняя сестра - обещают в августе посетить нас, и тогда

ты сразу поймешь, что я нашел ту, которая мне нужна. Надеюсь, тебя не

смутит, что Герда всего на три года моложе меня? Но ты ведь никогда и не

предполагала, что я введу в свой дом какую-нибудь юную особу из круга

Меллендорф - Лангхальс - Кнстенмакер - Хагенштрем.

Что же касается "партии"... Ну, тут я даже немного опасаюсь, что Стефан

Кистенмакер, и Герман Хагенштрем, и Петер Дельман, и дядя Юстус, и весь

город станут лукаво посматривать на меня, узнав, на ком я женюсь: мой

будущий тесть - миллионер... Бог мой, что тут сказать? В каждом из нас

много половинчатого, много такого, что поддается самым разным толкованиям.

Я люблю Герду Арнольдсен, безмерно восхищаюсь ею, но я не имею ни малейшей

охоты копаться в своей душе и выяснять, способствовала ли моей любви, и

если способствовала, то в какой мере, сумма ее приданого, о которой мне

достаточно цинично шепнули при первом же знакомстве. Я люблю Герду, но мое

счастье и моя гордость только усиливаются оттого, что, назвав ее своей

женой, я вместе с тем обеспечу нашей фирме значительный приток капитала.

Кончаю, милая мама, ибо это письмо, если принять во внимание, что через

несколько дней мы с тобой будем лично говорить о моем счастье, и без того

слишком длинно. Желаю тебе с пользой и удовольствием провести время на

курорте и прошу передать всем нашим мой самый сердечный привет.

Твой любящий и покорный сын Т."

8

И правда, весело и празднично протекал в этом году конец лета в

будденброковском доме.

Вернувшись в конце июля на Менгштрассе, Томас, как и другие занятые в

городе мужчины, несколько раз выезжал к семье на взморье. Христиан же

совсем переселился туда под предлогом каких-то неопределенных болей в

левой ноге, с которыми доктор Грабов ничего не мог поделать, отчего

Христиан тем более тревожился и уже ни о чем другом не думал.

- Это не боль. Так это ощущение назвать нельзя, - силился он объяснить,

поглаживая ногу, морща нос и растерянно озираясь по сторонам. - Это мука,

непрестанная, тупая, изнуряющая мука во всей ноге... и с левой стороны...

где сердце... странно... очень странно! Как по-твоему, что это такое,

Томас?

- Скоро это у тебя пройдет, - отвечал Томас, - ты отдохнешь,

попринимаешь морские ванны...

И Христиан отправлялся либо к морю, где он разгуливал между кабинок и

рассказывал истории, от которых все курортное общество покатывалось со

смеху, либо в курзал - поиграть в рулетку за компанию с Петером Дельманом,

дядей Юстусом и несколькими гамбургскими suitiers.

Консул Будденброк и Тони, как всегда по приезде в Травемюнде, навестили

стариков Шварцкопфов в Первой линии.

- Добро пожаловать, мадам Грюнлих, - радостно приветствовал Тони старый

лоцман. - Давненько, давненько мы вас не видывали. А хорошее было тогда

время, черт подери!.. Мортен-то наш уж сколько лет доктором в Бреславле, и

практику себе, пострел, сколотил недурную!

Госпожа Шварцкопф суетилась, готовя кофе, и они завтракали на увитой

зеленью веранде, как некогда... только все были на десять лет старше, да

Мортен и маленькая Мета, вышедшая замуж за чиновника в Гафбурге, были

далеко, и лоцман, седой как лунь, стал туг на ухо, а у жены его под сеткой

тоже белели седые волосы, да мадам Грюнлих уж не была больше дурочкой и

много чему успела научиться в жизни, что, впрочем, не мешало ей поедать

пропасть сотового меда, оправдываясь тем, что это: "натуральный продукт,

тут уж по крайней мере известно, что вводишь в организм".

В начале августа Будденброки, как и большинство других семейств,

вернулись в город, и вот настал торжественный миг - на Менгштрассе почти

одновременно прибыли пастор Тибуртиус из России и Арнольдсены из

Голландии.

Что это была за сцена, когда консул Будденброк впервые ввел свою

невесту в ландшафтную и консульша, слегка склонив голову набок, раскрыла

им свои объятия! Герда, рослая, элегантная, с непринужденной горделивой

грацией, шла к ней навстречу по светлому ковру. Тяжелые темно-рыжие

волосы, близко посаженные карие глаза с голубоватыми тенями под ними,

широкие ослепительно-белые зубы, открывавшиеся в улыбке, прямой крупный

нос и на редкость благородно очерченный рот - все в этой

двадцатисемилетней девушке светилось какой-то чужеземной, покоряющей и

таинственной красотой. Лицо у нее было матово-белое и немного надменное,

но она тотчас склонила его, когда консульша взволнованно и нежно взяла ее

голову обеими руками, чтобы запечатлеть поцелуй на белоснежном, прекрасном

лбу.

- Приветствую тебя в нашем доме и в нашей семье, моя дорогая,

прекрасная, богоданная дочь, - сказала она. - Ты сделаешь его

счастливым... да он уже и теперь счастлив тобою. - И она правой рукой

притянула к себе Томаса, чтобы поцеловать его.

Никогда еще, если не считать дедовских времен, не было так весело и

людно в большом будденброковском доме, с легкостью вмещавшем гостей. Один

только пастор Тибуртиус из скромности облюбовал себе комнату во флигеле,

рядом с бильярдной; остальные - г-н Арнольдсен - живой, остроумный человек

на исходе шестого десятка, с остроконечной седой бородкой и легкими,

упругими движениями; его старшая дочь - дама болезненного вида; его зять -

модный жуир, которого Христиан водил по городу и в клуб; и, наконец, Герда

- разместились в пустовавших до их приезда комнатах второго этажа,

выходящих в ротонду.

Антония Грюнлих радовалась, что Зиверт Тибуртиус был в настоящее время

единственной духовной особой в их доме. Нет, назвать ее чувства радостью

было бы недостаточно! Помолвка обожаемого брата, то, что избранницей его

явилась Герда, ее подруга, блистательность этой партии, озарившей новым

сиянием имя семьи и фирмы, триста тысяч марок приданого, о котором уже

перешептывались в городе, мысль о том, что будут говорить о браке консула

Будденброка в других видных семьях, а главное, в семье Хагенштремов, - от

всего этого она находилась в состоянии непрерывного упоения. По меньшей

мере трижды в час налетала она на свою будущую невестку с объятиями и

поцелуями.

- О Герда, - восклицала она, - как я тебя люблю! Ты знаешь, я всегда

любила тебя! Ты-то меня терпеть не можешь, ты всегда меня ненавидела,

но...

- Помилуй, Тони, - отвечала та, - ну с какой стати мне тебя ненавидеть?

Что, скажи на милость, ты мне сделала дурного?

Но по каким-то неизвестным причинам, а скорее всего просто от избытка

радости и потребности говорить, говорить. Тони упорно стояла на своем:

Герда всегда ее ненавидела, она же - тут на глаза мадам Грюнлих

навертывались слезы - за ненависть платила ей любовью. Она то и дело

отзывала Томаса в сторону и шептала ему:

- Как хорошо ты сделал, Том! О, господи, как хорошо! И подумать, что

папа не дожил до этой минуты... нет, просто плакать хочется! Да, Том,

многое ты загладил этой партией, и, может быть, в первую очередь, историю

с некой личностью... нет, сейчас я даже не хочу произносить это имя...

Затем ей почему-то пришло в голову зазвать Герду в пустую комнату и с

удручающими подробностями рассказать ей все перипетии своего брака с

Грюнлихом. Они часто вспоминали пансионскую пору, свои разговоры на сон

грядущий, вспоминали Армгард фон Шиллинг из Мекленбурга, Еву Эверс из

Мюнхена.

Зивертом Тибуртиусом и его помолвкой с Кларой Тони почти вовсе не

интересовалась, но тех это не обижало; большую часть дня они тихонько

сидели рука в руку, мирно и пространно беседуя о прекрасном будущем.

Так как траурный год еще не истек, то обе помолвки были отпразднованы в

тесном семейном кругу; тем не менее Герда Арнольдсен быстро сделалась

знаменитостью в городе: на бирже, в клубе, в Городском театре, в гостиных

только и разговору было, что о ней.

"Тип-топ", говорили suitiers, прищелкивая языком, - это было новомодное

гамбургское словцо для обозначения всего утонченного, изысканного, будь то

марка красного вина или сигар, обед или, наконец, ловко проведенное дело.

Впрочем, более консервативные и степенные бюргеры покачивали головами: с -

Странно... эти туалеты, прическа, эти повадки и лицо... пожалуй, даже

слишком странно".

Торговец Зеренсен выразил это следующим образом:

- Есть в ней что-то такое-эдакое... - Он скорчил кислую физиономию,

словно ему на бирже предложили явно невыгодную сделку. - Но таков уж

консул Будденброк, это на него похоже, все у него не как у людей и не так,

как велось у них в роду.

Все, например, знали, а лучше всех суконщик Бентьен, что консул

выписывает из Гамбурга не только все предметы туалета, которых у него и

так слишком много, - изящные, модные сюртуки, шляпы, жилетки, панталоны и

галстуки - но и белье. Говорили также, будто он каждый день, а то и два

раза на дню меняет рубашку и душит свой носовой платок и усы, вытянутые и

подкрученные a la Наполеон III. И, конечно, не ради фирмы и

представительства - торговый дом "Иоганн Будденброк" в этом не нуждается,

- а просто из любви ко всему... как бы это так получше выразиться, черт

побери... ко всему утонченному и аристократическому. Да еще эти цитаты из

Гейне и других поэтов, которыми он так и сыплет по любому поводу, даже при

обсуждении коммерческих или муниципальных вопросов... А теперь еще эта

жена... Видно, в нем самом, в консуле Будденброке, есть что-то

такое-эдакое - к чему, однако, нельзя не отнестись с уважением, ибо семья

это весьма почтенная, фирма солиднейшая, а шеф ее толковый, обязательный

человек; он любит город и, без сомнения, еще с пользой потрудится ему во

славу... А затем партия-то ведь чертовски выгодная! Шутка ли - сто тысяч

талеров!.. И все же... Некоторые дамы находили Герду Арнольдсен просто

"ломакой", - а это, надо сказать, было очень серьезное обвинение.

Зато маклер Гош, встретившись на улице с невестой Томаса Будденброка,

сразу же пришел в неистовый восторг.

- О-о! - говорил он в клубе или в "Доме корабельщиков", высоко поднимая

стакан с пуншем, и его лицо матерого интригана при этом искажалось

сатанинской гримасой. - О господа, что за женщина! Гера и Афродита,

Брунгильда и Мелузина (*35) в одном лице!.. Да, жизнь прекрасна, -

добавлял он.

И все же никто из бюргеров, сидевших с кружками в руках на массивных

резных скамьях старинного "Дома корабельщиков" под свешивавшимися с

потолка моделями парусных судов и гигантскими рыбами, не понимал, каким

событием было появление Герды Арнольдсен в жизни скромного и вечно

томящегося по необычному маклера Гоша.

Как мы уже говорили, больших приемов на Менгштрассе не устраивалось, и

члены собравшегося там тесного кружка имели тем больше возможности хорошо

узнать друг друга. Зиверт Тибуртиус, не выпуская из рук руки Клары,

рассказывал о своих родителях, о детстве, о планах на будущее. Арнольдсены

рассказывали о своих предках, жителях Дрездена, - в Нидерланды

переселилась только одна ветвь этого рода. А однажды мадам Грюнлих

потребовала ключ от секретера в ландшафтной и притащила бювар с семейными

документами, в которых Томас уже успел Проставить новейшие даты; с важным

видом поведала она об истории Будденброков, о портном из Ростока, который

"жил в отличном достатке", и прочитала старые поздравительные стихи:

Нежность дружбы безобманно

Говорит мне, что слита

С трудолюбием Вулкана

Здесь Венеры красота.

При этом она, водя языком по верхней губке, лукаво поглядывала на Тома

и Герду. Из уважения к истории Тони не позволила себе опустить подробности

вторжения в их семью некой личности, чье имя ей даже и произносить не

хотелось.

В четыре часа, по четвергам, являлись обычные гости: Юстус Крегер со

своей слабохарактерной супругой, с которой он жил в постоянных неладах

из-за того, что она и в Америку посылала деньги злополучному и лишенному

наследства сыну Якобу. Она экономила их на хозяйстве и кормила своего мужа

почти одной только гречневой кашей, - ну что было поделать с такой

женщиной? Приходили и дамы Будденброк с Брейтенштрассе; не желая погрешить

против истины, они констатировали, что Эрика Грюнлих по-прежнему плохо

развивается, но зато теперь уже как две капли воды похожа на своего отца -

мошенника Грюнлиха, и что у невесты консула довольно-таки вычурная

прическа. Приходила и Зеземи Вейхбродт, подымалась на цыпочки, звонко

чмокала в лоб Герду и растроганно шептала: "Дай бог тебе счастья, дорогое

мое дитя!"

За столом г-н Арнольдсен произносил остроумные и витиеватые тосты в

честь обеих молодых пар, а потом, когда все пили кофе, брал скрипку и

играл, как цыган, - неистово, страстно и умело. Случалось, что и Герда

вынимала своего Страдивариуса, с которым она никогда не расставалась, и

тогда ее сладостная кантилена вливалась в его пассажи, и они играли

великолепные дуэты, в ландшафтной, стоя подле фисгармонии, на том самом

месте, где дед консула некогда наигрывал на флейте свои бесхитростные

веселые мелодийки.

- Божественно! - восклицала Тони, полулежа в кресле. - О, господи, как

божественно! - И, подняв взоры к небесам, она начинала серьезно,

неторопливо и настойчиво излагать обуревавшие ее чувства: - Да, чего-чего

только не бывает в жизни!.. Не каждому дан такой талант... Мне господь

отказал в нем, хоть я и не раз молила его по ночам даровать мне это

счастье!.. Ну что ж, я дурочка, ничего не смыслящее существо... Да, Герда,

позволь тебе сказать... я старше тебя и многого насмотрелась в жизни... Ты

должна денно и нощно на коленях благодарить создателя за то, что он

сподобил тебя такого дара!..

- Сподобил? - смеясь, отвечала Герда, обнажая свои прекрасные широкие

белые зубы.

Затем все садились в кружок, чтобы обсудить планы на ближайшее будущее

и кстати полакомиться винным желе. Решено было, что в конце августа, самое

позднее в начале сентября, Зиверт Тибуртиус и Арнольдсены разъедутся по

домам. Тотчас же после рождества должно было состояться венчанье Клары - в

ротонде, с подобающей торжественностью. Свадьба же в Амстердаме, на

которой намеревалась присутствовать и консульша, "если будет

жива-здорова", откладывалась на начало нового года: необходимо передохнуть

в промежутке между двумя торжествами. Томас попробовал было возражать, но

это ни к чему не привело.

- Прошу тебя, - сказала консульша, кладя руку ему на плечо... - За

Зивертом право первенства.

Пастор и его невеста решили отказаться от свадебного путешествия. Герда

и Томас намеревались совершить поездку по Северной Италии и закончить ее

во Флоренции; они собирались пробыть в отсутствии около двух месяцев. Тем

временем Антония с обойным мастером Якобсом должна была обставить и

устроить для них небольшой домик на Брейтенштрассе, принадлежавший одному

перебравшемуся в Гамбург холостяку, с которым консул уже вел переговоры о

покупке. О, тут Тони, несомненно, себя покажет!

- У вас все будет очень изящно и аристократично, - заверила она, и

никто в этом не усомнился.

Длинноносый Христиан расхаживал на тонких кривых ногах по комнате, где

рука в руку сидели две помолвленные пары и где только и речи было что о

венчанье, шитье приданого, свадебных путешествиях. Он ощущал муку,

непрестанную муку в левой ноге, и его маленькие круглые, глубоко сидящие

глазки задумчиво и тревожно шныряли по сторонам. Наконец он голосом

Марцеллуса Штенгеля обратился к своей бедной кузине, сидевшей тут же,

среди счастливых, - старообразной, смиренной сухопарой и голодной даже

после обеда:

- Ну, Тильда, теперь и мы с тобой скоро сыграем свадьбу! То есть,

конечно, каждый сам по себе.

9

Месяцев семь спустя консул Будденброк с супругой возвратились из

Италии. Талый мартовский снег еще лежал на Брейтенштрассе, когда часов

около пяти вечера экипаж подъехал к скромному, выкрашенному масляной

краской фасаду их нового дома. Несколько ребятишек и двое-трое прохожих

остановились посмотреть на молодых, выходивших из экипажа. Г-жа Антония

Грюнлих, гордая проделанной ею работой, стояла в дверях, из-за ее плеча

выглядывали готовые к приему хозяев две предусмотрительно нанятые ею

служанки в белых чепчиках и полосатых юбках.

Разгоряченная непрестанной хлопотней и радостью, она быстро сбежала по

плоским ступенькам, покуда закутанные в шубы Томас и Герда выбирались из

набитого чемоданами и баулами экипажа, и с поцелуями и объятиями повела их

в дом.

- Ах, вот и вы! Вот и вы, счастливцы! Воображаю, чего-чего только вы не

навидались! "Ты знаешь, дом на мраморных столбах..." (*36) Герда, ты стала

еще красивее, дай я тебя поцелую... нет, нет... в губы... вот так!

Здравствуй, Том, старина, я и тебя хочу поцеловать! Маркус велит тебе

передать, что все дела в порядке. Мама ждет вас на Менгштрассе, но сначала

вы передохните... Сказать, чтобы подали чай? Или вы будете принимать

ванну? У меня все приготовлено. Жаловаться вам будет не на что. Якобе

старался изо всех сил, и я тоже сделала все, что могла...

Все вместе они вошли в прихожую, куда девушки и кучер уже втаскивали

багаж.

- Комнаты в первом этаже, - сказала Тони, - до поры до времени вряд ли

будут вам очень нужны. До поры до времени... - повторила она и провела

языком по верхней губке. - Вот здесь, по-моему, премило, - она открыла

дверь справа от входной. - Плющ перед окнами... простая деревянная

мебель... дуб... Там дальше, по другую сторону коридора, еще одна комната

- побольше. Направо кухня и кладовая... Ну, идемте наверх, я буду вам все