Будденброки по частям / ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ и ВОСЬМАЯ

сообщала величавую торжественность ее осанке, когда она водила

родственников из комнаты в комнату по новой квартире. Рядом с ней Эрика

Вейншенк казалась тоже лишь восхищенной гостьей. Волоча за собой шлейф

пеньюара, вздернув плечи, высоко подняв голову, с украшенной атласными

бантами корзиночкой для ключей на руке, - она обожала атласные банты, -

г-жа Антония показывала гостям мебель, портьеры, прозрачный фарфор,

блистающее серебро и большие картины, приобретенные директором:

натюрморты, все до единого изображающие различную снедь, и голые женщины,

- ничего не поделаешь, таков был вкус Гуго Вейншенка. Самые ее движения,

казалось, говорили: "Смотрите, а я опять сумела всего этого добиться.

Обстановка здесь не менее аристократична, чем у Грюнлиха, и уж во всяком

случае получше, чем у Перманедера!"

Приходила старая консульша в полосатом - черном с серым - шелковом

платье, распространявшая вокруг себя чуть слышный аромат пачули, спокойно

все оглядывала своими светлыми глазами и, вслух не высказывая особого

восхищения, давала понять, что безусловно всем удовлетворена. Приходил

сенатор с женой и с сыном, вместе с Гердой подтрунивал над Тони, так и

светившейся гордостью, и с трудом отстаивал маленького Ганно, которого

обожавшая его тетка норовила вконец закормить сластями. Приходили дамы

Будденброк и в один голос заявляли, что им, скромным девушкам, было бы

даже не по душе жить в столь красивой обстановке... Приходила бедная

Клотильда, серая, тощая, терпеливая, сносила все подшучиванья, выпивала

четыре чашки кофе и затем протяжно и благожелательно высказывала свои

одобрения. Время от времени, когда в клубе почему-либо бывало пусто,

захаживал и Христиан, выпивал рюмочку бенедиктину, объявлял, что

намеревается стать агентом одной винно-коньячной фирмы, - во-первых, он

знает толк в этом деле, а во-вторых - работа эта легкая и приятная: "По

крайней мере, ты сам себе хозяин, занесешь в записную книжку несколько

адресов - и, глядь, уж заработал тридцать талеров", потом занимал у г-жи

Перманедер сорок шиллингов на букет примадонне Городского театра,

вспоминал вдруг - одному богу известно, в какой связи - лондонскую "Марию"

и "Порок", перескакивал на историю с шелудивой собакой, отправленной в

ящике из Вальпараисо в Сан-Франциско, и, если был в ударе, рассказывал все

это с таким комизмом, так ярко и увлекательно, что мог бы насмешить самую

взыскательную публику.

Войдя в азарт, он говорил на разных языках - по-английски, по-испански,

на нижненемецком наречии и на гамбургском диалекте, изображал в лицах

чилийских авантюристов, вооруженных ножами, и уайтчепельских воров, потом

вдруг заглядывал в свою книжечку с записями куплетов и начинал петь или

декламировать, талантливо, с неподражаемой мимикой, с гротескными

телодвижениями, что-нибудь вроде:

Бульварами, в тени аллей,

Я брел в один из летних дней.

Передо мною шла красотка,

И я поплелся вслед за ней.

Тарелка - шляпа и походка

Изящная, премилый взгляд,

И подлинно французский зад.

"Дитя, - сказал я ей несмело, -

Вы не пройдетесь ли со мной?"

"Дитя" в глаза мне посмотрело,

Промолвив: "Вот что, милый мой,

Катись дорожкою прямой!"

Едва покончив с куплетами, он переходил к цирковому репертуару и

воспроизводил антре английского клоуна так, что слушателям казалось, будто

они сидят в цирке: сначала из-за кулис доносились пререкания со

шталмейстером, внезапно обрывавшиеся возгласом: "Мой выход, пустите!";

затем следовал целый ряд рассказов на каком-то своеобразном и жалобном

англонемецком жаргоне. История о человеке, который проглотил мышь и посему

обратился за помощью к ветеринару, а тот порекомендовал ему, раз уж так

случилось, проглотить еще и кошку. Далее следовала история с "моей

бабушкой, женщиной еще хоть куда"; эта самая бабушка спешит на вокзал, но

по дороге с ней происходит уйма всевозможных приключений, и в конце концов

перед самым носом "женщины хоть куда" уходит поезд. Все это Христиан

заканчивал возгласом: "А теперь, господин капельмейстер, прошу!" - и,

словно пробудившись от сна, удивлялся: почему же не вступает оркестр?

Внезапно он обрывал "представление", менялся в лице, весь как-то

опускался. Его маленькие круглые, глубоко посаженные глаза начинали

шнырять из стороны в сторону. Тревожно прислушиваясь к тому, что

происходит внутри него. Христиан поглаживал себя по левому боку, выпивал

еще рюмочку ликеру, приободрялся, опять начинал "представление", но

обрывал его на полуслове и уходил в отнюдь не бодром расположении духа.

Госпожа Перманедер, в то время очень любившая посмеяться и уже вдосталь

навеселившаяся, провожала брата до лестницы в самом легкомысленном

настроении.

- До свиданья, господин агент! - кричала она ему вслед. - До свиданья,

бабник-похабник! До свиданья, старый хрыч! Приходи, не забывай нас! - И,

хохоча во все горло, удалялась в комнаты.

Христиан не обижался. Погруженный в свои мысли, он попросту не слышал

ее слов.

"Ну-с, - думал он, - теперь неплохо бы заглянуть в "Квисисану". И,

слегка сдвинув шляпу набекрень и опираясь на трость с бюстом монахини,

медленно, деревянной походкой спускался с лестницы.

2

Была весна 1868 года, когда г-жа Перманедер, часов около десяти вечера,

поднялась во второй этаж дома на Фишергрубе. Сенатор Будденброк одиноко

сидел в гостиной, обставленной оливкового цвета репсовой мебелью, у

круглого стола, над которым висела большая газовая лампа, и читал

"Берлинскую биржевую газету" (*54), держа между указательным и средним

пальцами левой руки зажженную папиросу. Услышав шаги в столовой, сенатор

снял золотое пенсне, без которого он в последнее время уже не обходился за

работой, и выжидательно вглядывался в темноту, покуда из-за портьеры в

освещенную часть комнаты не вошла Тони.

- А-а, это ты! Добрый вечер! Уже вернулась из Пеппенраде? Ну, как там

твои друзья?

- Добрый вечер, Том! Спасибо, Армгард здорова!.. Ты сидишь здесь совсем

один?

- Да! Ты явилась как нельзя более кстати. Я сегодня и ужинал в

одиночестве, как римский папа, - мамзель Юнгман ведь в счет не идет, она

каждую минуту срывается с места и бежит проведать Ганно... Герда в казино.

Там дает концерт скрипач Тамайо. За ней заехал Христиан...

- Ну и ну! - как говорит мама. По-моему, Герда и Христиан в последнее

время прямо-таки подружились...

- Да, да! С тех пор как он опять обосновался здесь, Герда стала

находить в нем вкус... Она очень внимательно слушает, когда он описывает

свои болезни... Ну что ж, ее это забавляет. А на днях она мне сказала: "Он

не бюргер, Томас! Он еще меньше бюргер, чем ты..."

- Бюргер, Том? О, господи! Да, по-моему, на всем свете не сыщется

лучшего бюргера, чем ты!..

- Возможно! Ты не совсем меня поняла!.. Раздевайся, Тони, и посиди со

мной! Выглядишь ты отлично. Деревенский воздух явно пошел тебе на пользу.

- Да, да! - г-жа Перманедер сняла мантилью, капор с лиловыми шелковыми

лентами и величаво опустилась в кресло. - Желудок, сон - все наладилось, и

за такой короткий срок! Тамошнее парное молоко, колбасы, ветчина... От

всего этого прямо наливаешься здоровьем! А главное - свежий мед, Том, я

всегда считала его одним из самых питательных кушаний. Чистый, натуральный

продукт; по крайней мере знаешь, что вводишь в организм! Со стороны

Армгард было очень мило вспомнить о нашей пансионской дружбе и пригласить

меня. Г-н фон Майбом тоже был необыкновенно предупредителен. Они

упрашивали меня погостить еще недельки две, но ведь, знаешь, Эрика с

трудом без меня обходится, а теперь, когда на свет появилась маленькая

Элизабет...

- A propos, как ребенок?

- Спасибо, Том, все в порядке. Для своих четырех месяцев девочка, слава

богу, очень хорошо развита, - хотя Фридерика, Генриетта и Пфиффи и

объявили, что она долго не проживет...

- А Вейншенк? Как он себя чувствует в роли отца? Я ведь вижу его только

по четвергам и...

- Он все такой же! Понимаешь, Том, Вейншенк человек порядочный,

работящий, в каком-то смысле его можно даже назвать образцовым мужем: он

терпеть не может ресторанов, из конторы возвращается прямо домой и все

свободное время проводит с нами. Но одно, Том, - мы с тобой с глазу на

глаз, и я могу говорить откровенно, - он требует, чтобы Эрика всегда была

весела, всегда болтала, шутила: потому что, говорит он, когда муж

возвращается домой усталый, жена должна всячески занимать его, веселить,

подбадривать. Для этого, говорит он, и существуют жены...

- Болван, - пробормотал сенатор.

- Что?.. Беда в том, что Эрика скорее склонна к меланхолии. У нее это,

верно, от меня. Случается, что она настроена молчаливо и задумчиво. Тогда

он возмущается и, надо сказать, прибегает к выражениям не очень-то

деликатным - попросту ругается. К сожалению, слишком часто замечаешь, что

это человек не из хорошей семьи и не получивший добропорядочного

воспитания. Ну вот, например, такой случай: дня за два до моего отъезда в

Пеппенраде он хватил об пол крышкой от супницы из-за того, что суп был

пересолен...

- Очень мило!

- Нет, напротив! Но мы не будем его осуждать. Бог ты мой! У всех нас

пропасть разных недостатков, а он такой дельный, положительный, работящий

человек... Нет, боже упаси, Том! Грубая оболочка, прикрывающая здоровое

зерно, - это еще не так плохо. Я сейчас насмотрелась вещей куда более

печальных. Когда мы оставались одни, Армгард глаз не осушала...

- Что ты говоришь? Господин фон Майбом?..

- Да, Том, к этому я и веду. Мы сидим с тобой здесь и болтаем, а ведь

пришла-то я, собственно, по очень важному и серьезному делу.

- Да? Так что же с господином фон Майбомом?

- Ральф фон Майбом очень приятный человек, Томас, но легкомысленный и

картежник. Он играет в Ростоке, играет в Варнемюнде (*55), и долгов у него

- что песку морского. Когда гостишь в Пеппенраде, это и в голову не

приходит. Прекрасный дом, вокруг все цветет; молока, колбас, окороков хоть

отбавляй. В жизни не догадаешься, как все у них обстоит на самом деле...

Одним словом, они в отчаянном положении, Том! И Армгард, рыдая, мне в этом

призналась.

- Печально, очень печально!

- Что и говорить! Но дело в том, что, как выяснилось, эти люди

пригласили меня к себе не вовсе бескорыстно.

- То есть?

- Сейчас я тебе объясню, Том. Господину фон Майбому очень нужны деньги,

довольно крупная сумма, и к тому же безотлагательно... Он знал о старой

дружбе между мной и Армгард, так же как знал, что я твоя сестра. Попав в

столь тяжелое положение, он открылся жене, а Армгард, в свою очередь,

обратилась ко мне... Ты понимаешь?

Сенатор потер рукою лоб, лицо его сделалось серьезным.

- Кажется, понимаю, - отвечал он. - Если не ошибаюсь, твое серьезное и

важное дело сводится к авансу под пеппенрадовский урожай, так? Но должен

тебе сказать, что ты и твои друзья обратились не по адресу. Во-первых, я

еще не вел никаких дел с господином фон Майбомом; а это, прямо скажем,

довольно странный способ завязывать деловые отношения. Во-вторых, нам, то

есть прадеду, деду, отцу и мне, случалось иногда выплачивать авансы

землевладельцам, но только если их личность и разные другие обстоятельства

внушали нам достаточную уверенность... А в данном случае вряд ли можно

говорить о такой уверенности: вспомни, как ты сама только что

характеризовала господина фон Майбома...

- Ты ошибаешься, Том. Я тебя не перебивала, но ты ошибаешься... Ни о

каком авансе и речи нет. Майбому нужны тридцать пять тысяч марок...

- Черт подери!

- Тридцать пять тысяч марок с выплатой в двухнедельный срок. Эта сумма

нужна ему до зарезу, и он вынужден запродать весь урожай на корню.

- На корню? Ох, бедняга! - Сенатор, в задумчивости игравший своим

пенсне, покачал головой. - В наших краях это случай довольно необычный, -

сказал он. - Но в Гессене, как я слышал, такие операции проделывались

неоднократно: там множество землевладельцев попало в лапы к евреям...

Неизвестно, на какого живодера напорется теперь этот несчастный Майбом.

- Евреи? Живодеры? - в изумлении воскликнула г-жа Перманедер. - Да ведь

речь идет о тебе, Том, о тебе!

Томас Будденброк отбросил от себя пенсне так, что оно покатилось по

газете, и резко повернулся к сестре.

- Обо мне? - беззвучно, одними губами, произнес он и уже громко

добавил: - Поди спать. Тони. Ты, видно, слишком устала.

- Ах, Том, точно те же слова говорила нам в детстве Ида Юнгман, когда

мы не в меру резвились перед сном. Но смею тебя уверить, что я никогда не

поступала сознательнее и трезвее, чем сегодня, чуть не ночью прибежав к

тебе с предложением Армгард - иными словами, с предложением господина фон

Майбома.

- Что ж, отнесем это предложение за счет твоей наивности и безвыходного

положения Майбомов.

- При чем тут моя наивность и их безвыходное положение? Я просто

отказываюсь понимать тебя, Том! Тебе предоставляется возможность помочь

людям и в то же время сделать выгоднейшее дело.

- Ах, перестань, душенька, чепуху молоть! - воскликнул сенатор и

нетерпеливо заерзал в кресле. - Прости, пожалуйста, но ты своей наивностью

можешь довести человека до белого каления! Нельзя же в самом деле

предлагать мне какую-то в высшей степени недостойную и нечистоплотную

комбинацию! Ты что полагаешь, что я стану ловить рыбу в мутной воде?

Соглашусь кого-то бесчеловечно эксплуатировать? Воспользуюсь стесненным

положением этого землевладельца и наживусь на нем? Заставлю его продать

мне урожай целого года за полцены?

- Ах, ты вот как на это смотришь... - задумчиво протянула оробевшая

г-жа Перманедер. Но тут же снова оживилась: - Я не понимаю, почему именно

с этой стороны подходить к делу? Эксплуатировать! Да ведь он обращается к

тебе с предложением, а не наоборот. _Ему_ нужны деньги, _он_ хочет, чтобы

ему помогли выпутаться по-дружески, без огласки. Потому-то он и вспомнил о

нас, потому-то я и получила это приглашение!

- Короче говоря, у него неправильное представление обо мне и о моей

фирме. У нас есть свои традиции. Подобными делами фирма за все сто лет

своего существования не занималась, и я положить начало таким операциям не

намерен.

- Конечно, у фирмы есть свои традиции, Том, достойные всяческого

уважения! И, конечно, папа бы на такое дело не пошел; говорить нечего. Но,

как я ни глупа, я знаю, что ты совсем другой человек и что, когда фирма

перешла к тебе, в ней повеяло новым духом и ты стал делать многое, на что

папа бы не решался. Да что удивительного? Ты человек молодой,

предприимчивый... Но мне вот все кажется, что в последнее время какие-то

несколько неудач заставили тебя пасть духом... И если ты сейчас работаешь

не так успешно, как раньше, то это потому, что из чрезмерной осторожности

и совестливости упускаешь выгодные сделки...

- Ах, деточка, оставь, не раздражай меня, - резким голосом сказал

сенатор и опять заерзал на месте. - Поговорим о чем-нибудь другом!

- Да, ты раздражен, Том, я это вижу. Но ты был раздражен с самого

начала, я же продолжала разговор, надеясь, что ты поймешь, как не

обоснована твоя обида. А раздражен ты - в этом я уверена - оттого, что по

существу ты вовсе не против этого дела. Как я ни глупа, но знаю по себе,

что люди возмущаются и злятся на какое-нибудь предложение, только когда

чувствуют себя не вполне уверенными и ощущают соблазн пойти на это

предложение.

- Весьма тонко! - Сенатор перекусил пополам мундштук папиросы и

замолчал.

- Тонко? Да ничуть! Простейший урок, преподанный мне жизнью. Но не

будем ссориться, Том. Заставить я тебя не могу; подбивать на такое дело не

имею права, - я во всем этом недостаточно разбираюсь. Ведь я только глупая

женщина. Жаль... ну, да все равно. Я с удовольствием взяла на себя это

поручение: во-первых, я пожалела Майбомов, а во-вторых, я было

порадовалась за тебя, - мне думалось: "Том последнее время ходит какой-то

понурый. Раньше он хоть жаловался, а теперь и жаловаться перестал". Ты

несколько раз понес убытки - такие уж времена!.. И надо же, чтобы это было

как раз теперь, когда мое положение, с божьей помощью, улучшилось и я

чувствую себя счастливой. И тут мне пришло в голову: "Это для него хороший

случай: можно одним ударом и убытки покрыть и показать людям, что счастье

не вовсе изменило фирме "Иоганн Будденброк". И если бы ты на это пошел, я

бы очень гордилась своим посредничеством. Ты ведь знаешь: моей всегдашней

заветной мечтой было послужить чести нашего имени... Ну, да хватит об

этом. Нет так нет! Меня одно огорчает: ведь Майбому все равно придется

продавать урожай на корню. Он приедет в город и, уж конечно, найдет

покупателя... Конечно, найдет... И я уверена, что покупателем окажется

Герман Хагенштрем, этот пройдоха...

- Да, уж он вряд ли упустит такой случай, - с горечью согласился

сенатор; а г-жа Перманедер трижды подряд воскликнула:

- Вот видишь, вот видишь, вот видишь, Том!

Томас Будденброк вдруг разразился саркастическим смехом и покачал

головой.

- Какая чепуха!.. Вот мы с тобой сидим здесь и рассуждаем вполне

серьезно - ты по крайней мере, - а о чем? О чем-то совершенно

неопределенном и нереальном! Я ведь, насколько мне помнится, даже не

спросил, о чем же собственно идет речь, _что_ продает господин фон

Майбом... В Пеппенраде я никогда не бывал...

- О, тебе, конечно, пришлось бы туда поехать! - быстро отвечала она. -

До Ростока рукой подать, а оттуда два шага до Пеппенраде! Что он продает?

Пеппенраде - большое имение... Я знаю наверняка, что они снимают больше

тысячи кулей пшеницы... но подробности мне, конечно, не известны. Как там

у них с рожью, ячменем, овсом... кулей по пятьсот? Может быть, больше, а

может, и меньше, - не знаю. Знаю только, что хлеба стоят великолепные. Что

же касается точных цифр, здесь я тебе никаких сведений дать не могу. Я на

этот счет совсем дурочка. Разумеется, тебе нужно съездить самому.

Наступило молчанье.

- Ну, хватит, больше об этом ни слова, - отрывисто и твердо проговорил

сенатор, схватил со стола свое пенсне, сунул его в жилетный карман,

застегнул сюртук, поднялся и быстрыми, уверенными шагами, исключавшими

самую мысль о сомнениях и нерешительности, заходил по комнате.

Затем он остановился у стола и, слегка постукивая по нему согнутым

указательным пальцем, обратился к сестре:

- Сейчас я расскажу тебе одну историю, Тонн, душенька, из которой ты

поймешь, почему я так отношусь к этому делу. Я знаю твою слабость к

аристократии вообще и к мекленбургской в частности, а потому не сердись за

то, что в моем рассказе будет фигурировать один такой аристократ... Ты

знаешь, многие из них не очень-то почтительно относятся к нашему брату,

коммерсантам, хотя мы им зачастую нужнее, чем они нам. Есть у них эдакое -

пожалуй, даже объяснимое - пренебрежение производителя к посреднику, в

деловых разговорах проявляющееся достаточно явно. Одним словом, коммерсант

для них нечто вроде еврея-старьевщика, которому сбывают обноски по

заведомо низкой цене. Вряд ли я обольщаюсь, полагая, что не произвожу на

них впечатления низкопробного эксплуататора; среди этих аристократов

многие значительно оборотистее меня. Но одного из них мне пришлось-таки

предварительно слегка проучить, чтобы потом общаться с ним на равной

ноге... Я говорю о владельце Гросс-Погендорфа, с которым мне неоднократно

приходилось вести дела, - ты, наверно, слышала о нем. Это некий граф

Штрелиц, мужчина весьма феодальных убеждений; четырехугольный монокль в

глазу (я всегда удивлялся, как он не порежется), лакированные ботфорты,

стек с золотой ручкой... У него была привычка с полуоткрытым ртом и

полузакрытыми глазами взирать на меня с высоты своего недосягаемого

величия... Мой первый визит к нему оказался весьма примечательным.

Предварительно известив о своем приезде, я отправился в Гросс-Погендорф.

Лакей проводил меня в кабинет. Граф Штрелиц сидел за письменным столом. Он

ответил на мой поклон, чуть-чуть приподнявшись с кресла, дописал последнюю

строчку, затем повернулся ко мне и, глядя поверх моей головы, начал

деловой разговор. Я стою, прислонившись к столику у дивана, скрестив руки

и ноги, и от души забавляюсь. За разговором прошло уже минут пять. По

истечении следующих пяти минут я усаживаюсь на стол и сижу, болтая ногой в

воздухе. Беседа продолжается. Минут через пятнадцать граф, сделав

милостивый жест рукой, как бы вскользь замечает:

- Кстати, не угодно ли вам присесть?

- Как? - удивляюсь я. - Присесть? Да ведь я давно сижу.

- Ты так сказал? Так прямо и сказал?! - вне себя от восторга вскричала

г-жа Перманедер. Весь предшествующий разговор сразу вылетел у нее из

головы. Забавный анекдот, рассказанный братом, поглотил все ее внимание. -

"Я уже давно сижу!" Нет, это бесподобно!..

- Да! И смею тебя уверить, что с того самого момента поведение графа

круто изменилось. Он спешил пожать мне руку, как только я появлялся,

предупредительно усаживал меня... В конце концов мы стали, можно сказать,

друзьями. Но к чему, спрашивается, я тебе все это рассказываю? А к тому,

чтобы спросить, как, по-твоему, хватило бы у меня духа, уверенности в

себе, сознания своей правоты таким вот образом проучить господина фон

Майбома, если бы он, уговариваясь со мной о цене, забыл предложить мне

стул?..

Госпожа Перманедер ответила не сразу.

- Хорошо, - сказала она немного погодя и поднялась. - Возможно, что ты

и прав, Том. Повторяю, я ни на что подбивать тебя не хочу; тебе виднее, за

что браться и от чего отказываться. На этом мы кончим. Лишь бы ты верил,

что я пришла к тебе с самыми добрыми намерениями... Ну да хватит!

Спокойной ночи, Том... или нет, я еще забегу поцеловать твоего Ганно и

поздороваться с нашей милой Идой. А на обратном пути опять загляну к тебе

на минуточку.

И г-жа Перманедер вышла из комнаты.

3

Она поднялась на третий этаж и прошла мимо "балкона" по белой с золотом

галерее в переднюю, откуда дверь вела в коридор, где по левую руку

помещалась гардеробная сенатора. Г-жа Перманедер нажала ручку другой

двери, в конце коридора, и вошла в огромную комнату с окнами,

занавешенными сборчатыми шторами из мягкой материи в крупных цветах.

Стены этой комнаты поражали своей голизной. Кроме большой гравюры в

черной раме, изображавшей Джакомо Мейербера в окружении персонажей из его

опер (*56), над кроватью мамзель Юнгман, да нескольких цветных английских

литографий с желтоволосыми бэби в красных платьицах, которые были

приколоты булавками к светлым обоям, на них ничего не было.

Ида Юнгман сидела посреди комнаты за большим раздвижным столом и

штопала чулочки Ганно. Хотя преданной пруссачке перевалило уже за

пятьдесят и седеть она начала очень рано, ее гладко зачесанные волосы и

теперь еще не вовсе побелели, а имели какой-то сероватый оттенок, крепко

сшитая фигура Иды была так же пряма, как и в двадцать лет, и карие глаза

по-прежнему светились неутомимой энергией.

- Добрый вечер, милая Ида, - сказала г-жа Перманедер приглушенным, но

веселым голосом, ибо рассказ брата привел ее в наилучшее расположение

духа. - Как дела, старушенция?

- Ну-ну, Тони, так уж и старушенция!.. Поздненько ты к нам пожаловала.

- Да, я была у брата по делам, не терпящим отлагательства... Жаль

только, что ничего не вышло... Спит? - спросила она, кивнув в сторону

кроватки с зеленым пологом, стоявшей у левой, узкой, стены, изголовьем к

двери, ведущей в спальню сенатора Будденброка и его супруги.