Будденброки по частям / ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ и ВОСЬМАЯ

него, его жены, ребенка и прислуги. Но подсознательная потребность была

сильнее, и вот, стремясь получить стороннюю поддержку, он решил открыться

сестре.

- Итак, Тони, что ты на это скажешь? Наша винтовая лесенка в ванную

комнату, конечно, очень мяла, но в конце концов это не дом, а коробочка.

Очень уж здесь все непрезентабельно, правда? И теперь, когда ты, можно

сказать, сделала меня сенатором... Одним словом, я считаю, что теперь мне

уже подобает...

О, господи! По представлениям г-жи Перманедер, что только ему не

подобало! Она вся так и зажглась, скрестила руки на груди, вскинула плечи

и, высоко подняв голову, зашагала по комнате.

- Ты прав, Том! Тысячу раз прав! Какие тут могут быть сомнения? Да еще

когда у человека жена - урожденная Арнольдсен со ста тысячами талеров

приданого. О, я очень горжусь, что ты мне первой рассказал об этом!

Спасибо тебе, Том!.. И уж если браться за дело, так чтобы все выглядело

по-настоящему аристократично.

- И я того же мнения. Тони! Скаредничать я не намерен. Проект надо

поручить Фойту. Заранее предвкушаю, как мы с тобой будем его

рассматривать. У Фойта превосходный вкус.

Вторым человеком, к которому Томас обратился за одобрением, была Герда.

Она немедленно с ним согласилась. Правда, хлопоты с переездом не сулили

ничего приятного, но перспектива иметь большую музыкальную комнату с

хорошей акустикой не могла ее не порадовать. Что же касается старой

консульши, то она просто сочла этот новый замысел логическим следствием

всех прочих жизненных удач, за которые не уставала благодарить создателя.

Со времени рождения наследника и избрания консула в сенат ее материнская

гордость взыграла пуще прежнего. Она так произносила: "Мой сын, сенатор",

что дам Будденброк с Брейтенштрассе всякий раз передергивало.

Стареющим девам, увы, нечем было себя вознаградить за досадное зрелище

внешнего преуспевания Томаса Будденброка. Высмеивать по "четвергам" бедную

Клотильду - не велика радость. Что же касается Христиана, который при

содействии мистера Ричардсона, бывшего своего принципала, устроился на

место в Лондоне и недавно телеграфировал оттуда о своем вопиюще нелепом

желании сочетаться браком с мадемуазель Пуфогель - что, разумеется,

встретило самый решительный отпор со стороны консульши, - то Христиан

стоял теперь в одном ряду с Якобом Крегером: его особа никакого интереса

уже не представляла. А посему дамам Будденброк оставалось разве что

отыгрываться на маленьких слабостях консульши и г-жи Перманедер, - к

примеру, заводить речь о прическах. Ведь консульша была способна с

невиннейшей миной заявлять, что она предпочитает гладко зачесывать "свои

волосы", тогда как всякий разумный человек - и в первую очередь дамы

Будденброк - знал, что неизменно рыжеватые букли под чепцом консульши

меньше всего были "ее волосами". Еще занятнее было наталкивать кузину Тони

на разговор о лицах, сыгравших столь неблаговидную роль в ее жизни.

Слезливый Тришке! Грюнлих! Перманедер! Хагенштремы!.. - эти имена слетали

с уст Тони как короткие и гневные звуки фанфар, и это приятно ласкало слух

дочерей дяди Готхольда.

Далее: они прекрасно отдавали себе отчет - да и от других не считали

нужным скрывать, - что маленький Иоганн неестественно медленно начинает

ходить и говорить. И правда, Ганно - это уменьшительное имя придумала для

сына сенаторша Будденброк, - умевший уже довольно отчетливо произносить

имена всех членов своей семьи, никак не мог сколько-нибудь разборчиво

выговорить: Фредерика, Генриетта, Пфиффи. Да и с ходьбой у него

действительно обстояло неважно: в год и три месяца он еще не сделал ни

шага; и дамы Будденброк, безнадежно покачивая головами, начали уже

поговаривать, что ребенок никогда не будет ходить и на всю жизнь останется

немым.

Впоследствии им пришлось признать ошибочность этого мрачного

пророчества, но в то время никто не мог отрицать, что Ганно несколько

отставал в развитии. В раннем детстве он много болел и держал в

непрерывном страхе своих близких. Он появился на свет таким тихим и

слабеньким, что трехдневный приступ холерины, случившийся с ним вскоре

после крестин, едва не остановил навек маленькое сердечко, которое доктор

Грабов с превеликим трудом заставил биться в первые мгновения жизни. Но

Ганно выжил, и славный доктор предписал особое питание и тщательнейший

уход, для того чтобы время прорезыванья зубов не стало для него роковым. И

все же едва сквозь десну пробился первый беленький зубок, как ребенка

начали сводить судороги, - припадок, повторившийся потом несколько раз в

еще более жестокой и страшной форме. И опять дошло до того, что старый

доктор только безмолвно пожимал руки родителям... Мальчик лежал в полном

изнеможении, и недвижный взгляд его глаз, окруженных голубыми тенями,

свидетельствовал о мозговом заболевании. Конец казался чуть ли не

желательным.

Однако Ганно справился с болезнью, взгляд его начал различать отдельные

предметы, и если перенесенные испытания и замедлили его развитие в смысле

ходьбы и речи, то непосредственная опасность все же миновала.

Для своих двух лет Ганно был довольно крупным ребенком. Светло-русые,

на редкость шелковистые волосы начали у него отрастать после болезни с

необыкновенной быстротой и вскоре уже спадали на плечики, тонувшие в

сборках свободного и широкого платьица. В нем уже явственно проступали

черты семейного сходства: широкие, несколько коротковатые, но изящные

будденброковские руки; нос в точности как у отца и прадеда - хотя ноздри

Ганно, видимо, и в будущем должны были остаться более тонко очерченными;

нижняя часть лица - удлиненная и узкая - нисколько не напоминала ни

Будденброков, ни Крегеров, а выдалась в Арнольдсенов - губы смыкались

скорбно и боязливо, что впоследствии прекрасно гармонировало с выражением

его необычных, золотисто-карих глаз с голубоватыми тенями у переносицы.

Так начал он жизнь под сдержанно-нежными взглядами отца, заботливо

опекаемый матерью, боготворимый теткой Антонией, задариваемый консульшей и

дядей Юстусом. И когда его хорошенькая колясочка катилась по улицам, люди

смотрели вслед младшему Будденброку с интересом и любопытством. За ним все

еще ходила почтенная нянюшка, мадам Дехо, но было уже решено, что в новом

доме ее место заступит Ида Юнгман, а консульша подыщет себе другую

домоправительницу.

Сенатор Будденброк осуществил свои планы. Покупка участка на Фишергрубе

обошлась без каких бы то ни было затруднений, а дом на Брейтенштрассе, за

продажу которого с коварной миной взялся маклер Гош, был приобретен

Стефаном Кистенмакером, - семья его увеличивалась, а он вместе со своим

братом очень недурно зарабатывал на красном вине. Г-н Фойт принял на себя

разработку проекта, и вскоре на семейных "четвергах" уже можно было,

развернув тщательно выполненный чертеж, любоваться будущим домом -

великолепным зданием с кариатидами из песчаника и с плоской крышей,

относительно которой Клотильда протяжно и простодушно заметила, что там

можно будет пить кофе после обеда. С нижними помещениями на Менгштрассе,

которым предстояло опустеть, так как консул решил перевести на Фишергрубе

и свою контору, тоже все устроилось как нельзя лучше: городское общество

страхования от огня охотно взяло их в аренду.

Настала осень, старое серое здание было превращено в щебень; и когда

зима сменилась весною, над его обширными подвалами высился новый дом

Томаса Будденброка. В городе только и разговоров было, что об этом доме:

"Вот дом так дом! Лучший особняк во всей округе! Красивее, пожалуй, и в

Гамбурге не сыщешь! Ну и денежек же убухал на него сенатор! Его отец на

такие траты не отваживался!"

Соседи, обитатели домов с высокими фронтонами, с утра до вечера лежали

на подоконниках, наблюдая за тем, как каменщики работают на лесах, дивясь

быстро подвигающейся постройке и гадая, когда состоится освящение нового

дома.

День этот наступил, и все свершилось честь по чести. Самый старый из

каменщиков, стоя наверху, на плоской крыше, сказал речь, потом швырнул

через плечо бутылку шампанского, и тут же среди поднятых флагов взвился в

воздух и закачался на ветру огромный венок из роз и зелени, перевитый

пестрыми лентами. А затем в ближайшем трактире всем рабочим было устроено

угощение: пиво, бутерброды, сигары; и сенатор с супругой и маленьким

сыном, которого несла на руках мадам Дехо, прошелся между длинных столов и

благодарил рабочих, приветствовавших его криками "ура".

По выходе из трактира Ганно опять усадили в колясочку, а Томас с Гердой

перешли на другую сторону, чтобы еще раз взглянуть на красный фасад с

белыми кариатидами. Там, перед маленьким цветочным магазином с узкими

дверцами и убогим окном, в котором на зеленой стеклянной подставке было

выставлено несколько луковичных растений, стоял его владелец Иверсен,

белокурый молодой гигант, и его хрупкая жена со смуглым лицом южанки. Она

держала за руку пятилетнего мальчугана, другой рукой медленно катая взад и

вперед колясочку, в которой спал ребенок поменьше, и, по всей видимости,

ждала еще третьего.

Иверсен поклонился, почтительно и неловко, в то время как его жена, не

переставая катать колясочку, внимательно и спокойно разглядывала своими

черными, чуть раскосыми глазами сенаторшу, приближавшуюся к ней под руку с

мужем.

Консул остановился и указал тросточкой на венок вверху:

- Отличная работа, Иверсен!

- Я тут ни при чем, господин сенатор. Это жена постаралась.

- А! - коротко произнес Томас Будденброк. Он резким движением вскинул

голову, посмотрел на г-жу Иверсен открытым, ясным, дружелюбным взором и,

ни слова не добавив, учтиво откланялся.

6

Раз как-то, в воскресенье, - было начало июля и сенатор Будденброк уже

около месяца жил в новом доме, - г-жа Перманедер под вечер навестила

брата. Она прошла через прохладный каменный холл, украшенный барельефами

по мотивам Торвальдсена, откуда правая дверь вела в контору, позвонила у

левой, открывавшейся автоматически - путем нажатия резинового баллона в

кухне, и, встретив в обширной прихожей (где у подножия лестницы стоял

медведь - подарок зятя Тибуртиуса) слугу Антона, узнала, что сенатор еще в

конторе.

- Хорошо, - сказала она, - спасибо, Антон. Я пройду к нему.

Тем не менее она прошла вправо, мимо конторской двери, откуда ее взору

открылась грандиозная лестничная клетка, во втором этаже являвшаяся

продолжением литых чугунных перил и в третьем венчавшаяся пространной

галереей - белой колоннадой, сверкавшей золотыми капителями; с

головокружительной высоты стеклянного потолка свисала гигантская золоченая

люстра.

- Очень аристократично! - тихо и удовлетворенно произнесла г-жа

Перманедер, глядя на это море света, бывшее для нее прежде всего символом

преуспевания, мощи и блеска Будденброков. Но тут же вспомнила, что явилась

сюда по весьма печальному поводу, и медленно направилась в контору.

Томас в полном одиночестве сидел на своем обычном месте у окна и писал

письмо. Он поднял глаза, вскинул светлую бровь и протянул сестре руку:

- Добрый вечер, Тони. Что скажешь хорошего?

- Ах, хорошего мало, Том!.. Знаешь, твоя лестница прямо-таки

великолепна!.. А ты сидишь впотьмах и что-то строчишь?

- Да, спешное письмо... Так, ты говоришь, ничего хорошего? Давай лучше

пойдем в сад и там поговорим, так будет лучше.

Когда они спускались по лестнице, со второго этажа донеслось скрипичное

адажио.

- Слушай! - сказала г-жа Перманедер и остановилась. - Герда играет!

Божественно! О, господи, эта женщина настоящая фея! А как Ганно, Том?

- Он, верно, ужинает сейчас с Идой. Плохо, что у него все еще не

ладится с ходьбой...

- Всему свое время, Том, не спеши! Ну, как довольны вы Идой?

- Да разве ею можно быть недовольным!

Они прошли через сени, миновали кухню и, открыв застекленную дверь, по

двум ступенькам спустились в нарядный благоухающий цветник.

- Итак? - спросил сенатор.

Погода стояла теплая и тихая. Вечерний воздух был напоен ароматом,

подымавшимся от многочисленных искусно возделанных клумб; фонтан,

обсаженный высокими лиловыми ирисами, вздымал мирно журчащие струи

навстречу темному небу, где уже зажигались первые звезды. В глубине сада

маленькая лестница с двумя невысокими обелисками по бокам вела к усыпанной

гравием площадке, на которой был воздвигнут открытый деревянный павильон;

там, в тени спущенной маркизы, стояло несколько садовых стульев. Слева

участок сенатора был отделен от соседнего сада высокой оградой; справа, по

боковой стене соседнего дома, во всю вышину, была прилажена деревянная

решетка, которую со временем должен был увить плющ. Возле лестницы и на

площадке у входа в павильон росло несколько кустов смородины и крыжовника;

но дерево в саду было только одно - сучковатый волошский орешник.

- Дело в том, - нерешительно начала г-жа Перманедер, шагая рядом с

братом по дорожке, огибающей павильон, - что Тибуртиус пишет...

- Клара?! - воскликнул Томас. - Не тяни, пожалуйста, говори прямо!

- Да, Том, она слегла, ей очень плохо. Доктор опасается, что это

туберкулез... туберкулез мозга. Даже выговорить-то страшно! Вот письмо,

которое я получила от ее мужа. А эту приложенную к нему записку - в ней,

по словам Тибуртиуса, стоит то же самое - мы должны передать маме, немного

подготовив ее сначала. И вот еще одна записка маме: Клара сама с трудом

нацарапала ее карандашом. Тибуртиус пишет, что эти строки она назвала

последними в своей жизни. Как это ни печально, но она совсем не борется за

жизнь. Клара ведь всегда помышляла о небе, - заключила г-жа Перманедер,

утирая слезы.

Сенатор, заложив руки за спину, понуро шагал рядом с нею.

- Ты молчишь, Том?.. В общем, ты прав: что тут скажешь? И все это

сейчас, когда и Христиан лежит больной в Гамбурге...

Увы, так оно и было. За последнее время "мука" в левой ноге Христиана

столь усилилась, превратилась в такую доподлинную боль, что он забыл о

всех прочих своих недугах. Окончательно растерявшись, он написал матери,

что должен вернуться домой, к ее материнским заботам, - отказался от места

в Лондоне и уехал. Но, едва добравшись до Гамбурга, слег. Врач определил

суставной ревматизм и, считая, что дальнейшее путешествие в таком

состоянии для него невозможно, прямо из гостиницы отправил Христиана в

больницу. Там он лежал теперь и диктовал ходившему за ним служителю

грустные письма.

- Да, - вполголоса отвечал сенатор, - как нарочно, одно к одному.

Тони тихонько дотронулась до его плеча:

- Не унывай, Том! У тебя для этого нет никаких оснований! Тебе нужно

набраться мужества...

- Да, видит бог, мужества мне требуется немало!

- Что ты, Том?.. Скажи, если не секрет, почему третьего дня, в четверг,

ты был так неразговорчив за обедом?

- Ах, все дела, дитя мое! Я продал немалую партию ржи по не слишком

выгодной цене, - а попросту говоря - очень большую, и очень невыгодно.

- Ну, это бывает, Том! Сегодня так, а завтра ты покроешь убытки. Из-за

этого впадать в уныние...

- Нет, Тони, - он покачал головой. - Я в таком дурном настроении вовсе

не от деловой неудачи. Напротив, эта неудача - следствие моего дурного

настроения.

- Так что же с тобой? - испуганно и удивленно воскликнула она. -

Казалось бы... казалось бы, ты должен быть всем доволен, Том! Клара жива,

с божьей помощью она еще поправится... А асе остальное?.. Вот мы гуляем по

твоему саду, и такой кругом стоит аромат. Вон твой дом - не дом, а мечта!

Герман Хагенштрем живет в конуре по сравнению с тобой! И все это ты создал

сам!

- Да, дом, пожалуй, даже слишком хорош, Тони. Я хочу сказать - слишком

он еще новый. Я в нем не успел обжиться. Оттого, наверно, и дурное

настроение, которое меня гнетет, оттого у меня все и не ладится. Я так

радовался ему заранее! Но радость предвкушения, как всегда бывает,

осталось самой большой радостью, - потому что все хорошее приходит с

опозданием, когда ты уже не можешь ему радоваться...

- Не можешь радоваться, Том? Ты? Еще такой молодой!

- Человек молод или стар в зависимости от того, каким он себя ощущает.

И когда хорошее, желанное, с трудом добытое является слишком поздно, то на

него уже насело столько всякой досадной мелкой дряни, столько житейской

пыли, которой не может предусмотреть никакая фантазия, что оно тебя только

раздражает и раздражает...

- Пусть так, пусть так, Том! Но ведь ты сам сказал: человек молод или

стар в зависимости от того, каким он себя ощущает?

- Да, Тони. Это может пройти - дурное настроение, я хочу сказать. Но в

последнее время я чувствую себя старше своих лет. У меня деловые

неполадки, а вчера еще, вдобавок ко всему, на заседании правления

Бюхенской железной дороги консул Хагенштрем так разделал меня, - можно

сказать, уложил на обе лопатки, чуть что не выставил меня на всеобщее

посмеяние... И вот мне кажется, что раньше ничего подобного со мной не

могло случиться. Мне кажется, что-то ускользает у меня из рук, я уже не

умею держать это неопределенное "что-то" так крепко, как раньше... Что

такое собственно успех? Это таинственная, необъяснимая сила -

осмотрительность, собранность, сознание, что ты воздействуешь на ход

жизненных событий уже самим фактом своего существования, вера в то, что

жизнь угодливо приспособляется к тебе. Счастье и успех внутри нас. И мы

должны держать их прочно, цепко. И как только тут, внутри, что-то начинает

размягчаться, ослабевать, поддаваться усталости, тогда и там, вовне, все

силы вырываются на свободу, противятся тебе, восстают против тебя,

ускользают из-под твоего влияния... И тут все начинает наслаиваться одно

на другое, удар следует за ударом и... человеку - крышка! Я в последние

дни все вспоминаю одну турецкую поговорку, не помню, где я ее вычитал:

"Когда дом построен, приходит смерть". Ну, не обязательно смерть, но -

движение вспять, спуск под уклон, начало конца... Помнишь, Тони, - он взял

ее под руку и продолжал еще тише, - на крестинах Ганно ты сказала: "Мне

кажется, что для нас опять наступят совсем новые времена". Я как сейчас

помню. И мне тогда подумалось, что ты права. Потому что как раз подоспели

выборы в сенат, мне повезло, а здесь, как из-под земли, вырос дом... Но

"сенатор" и "дом" - это все внешнее, а ведь мне, в отличие от тебя,

известно - из жизни, из истории, - как часто бывает, что внешние, видимые,

осязаемые знаки и символы счастья, расцвета появляются тогда, когда на

самом деле все уже идет под гору. Для того чтобы стать зримыми, этим

знакам потребно время, как свету вон той звезды, - ведь мы не знаем, может

быть, она уже гаснет или совсем угасла в тот миг, когда светит нам всего

ярче...

Он умолк, и несколько мгновений они шли, ни слова не говоря, только

фонтан плескался в тиши да ветерок шелестел в листве орешника. Затем г-жа

Перманедер вздохнула так тяжко, что это было похоже на всхлип.

- Как грустно ты говоришь, Том! Никогда еще я от тебя таких грустных

речей не слыхала! Но хорошо, что ты выговорился, - теперь тебе легче будет

выбросить все эти мысли из головы.

- Да, Тони, мне надо попытаться это сделать - по мере возможности. А

теперь дай мне обе записки, пастора и Клары. Тебе же будет приятнее, если

я все возьму на себя и завтра утром сам поговорю с мамой. Бедная мама! Но

если это туберкулез - надо смириться.

7

- И ты даже не спросила меня, проделала все за моей спиной!

- Я поступила так, как должна была поступить!

- Ты поступила необдуманно и неразумно.

- Разум еще не высшее в этом мире!

- О, без красивых фраз, пожалуйста!.. Речь идет об обыкновенной

справедливости, которою ты возмутительнейшим образом пренебрегла!

- Позволь тебе заметить, сын мой, что, разговаривая со мной таким

тоном, ты пренебрегаешь уважением, которого я вправе ждать от тебя.

- А мне разреши сказать, милая мама, что, во-первых, я еще никогда не

забывал об этом уважении, а во-вторых, что я перестаю быть сыном, когда

дело касается фирмы и семьи, главой которой я являюсь в качестве

правопреемника моего отца!..

- Прошу тебя замолчать, Томас!

- Нет, я не замолчу, пока ты не признаешь своего безмерного неразумия и

слабости!

- Я распоряжаюсь своим капиталом по собственному усмотрению.

- Справедливость и благоразумие ставят пределы твоему усмотрению.

- Никогда я не предполагала, что ты способен так меня огорчить.

- А я никогда не предполагал, что ты нанесешь мне такой удар...

- Том! Том! Послушай! - раздался испуганный голос г-жи Перманедер. Она

сидела, крепко стиснув руки, у окна ландшафтной, в то время как ее брат в

нестерпимом волнении шагал по комнате, а консульша, в гневе и душевном

смятении, одной рукой упиралась в сиденье, а другой барабанила по столу в

такт своим негодующим репликам. Все трое были в трауре по Кларе, уже

отошедшей в другой мир, бледны и вне себя от волнения.

Что же там, собственно, происходило? Нечто непостижимое, страшное до

ужаса, то, что самим участникам казалось чудовищным и невероятным: ссора,

бурное столкновенье между матерью и сыном!

Был душный августовский вечер. Через десять дней после того, как

сенатор со всевозможными предосторожностями передал консульше письма

Зиверта и Клары Тибуртиусов, ему на долю выпала тяжелая задача - сообщить

ей о смерти дочери. Сам он тотчас же уехал на похороны в Ригу и вернулся

вместе со своим зятем Тибуртиусом, который провел несколько дней в

семействе покойной жены и даже навестил Христиана в Гамбурге. И вот

сейчас, когда пастор уже два дня как отбыл на родину, консульша, сильно

робея, сообщила сыну это известие.

- Сто двадцать семь тысяч пятьсот марок! - воскликнул он, всплескивая

руками. - Если бы речь шла только о приданом - пусть бы уж у него остались

эти восемьдесят тысяч, хотя у них и не было детей! Но наследство! Отдать

ему наследственную долю Клары! И ты даже меня не спросила! Проделала все

за моей спиной!..

- Томас, бога ради, будь же справедлив! Как, ну как я могла...

поступить иначе?.. Она - та, что теперь в царствии небесном, что отошла от

всего земного... она пишет мне со смертного одра дрожащей рукой,

карандашом... "Мама, - пишет она, - здесь мы уже не увидимся. Я чувствую,

знаю, что это мои последние строки... В моем угасающем сознании одна

только мысль, мысль о муже... Господь не благословил нас детьми. Но то,

что стало бы _моим_, будь мне суждено пережить тебя, оставь это, когда

придет твой час последовать за мной, моему мужу, мама. Это моя последняя

просьба, просьба умирающей... Ты мне не откажешь". Да, Томас, я ей не

отказала, не могла отказать! Я ей телеграфировала, и она почила с миром...

Консульша разрыдалась.

- И мне не говорят ни слова! От меня все скрывают! Все проделывают за

моей спиной! - снова воскликнул сенатор.

- Да, я смолчала, Томас. Я чувствовала, что должна исполнить последнюю

просьбу умирающей дочери, и знала, что ты попытаешься этому

воспрепятствовать!

- Да, видит бог, я бы не допустил!

- И ты не имел бы на это права, потому что трое из моих детей согласны

со мной!

- О, я полагаю, что мое мнение стоит мнения двух дам и одного

слабоумного...

- Ты так враждебно говоришь о брате и так жестоко обходишься со мной?!

- Клара была благочестивая, но ничего не смыслящая женщина, мама! А

Тони - ребенок, и она тоже ничего не знала до последней минуты, иначе бы

уж она проговорилась. Правда, Тони? А Христиан?.. Да, конечно, он

заручился согласием Христиана, этот Тибуртиус! Вот уж от кого не ожидал