arendt-kh-istoki-totalitarizma

Она совершенно необходима и тем и другим именно в интересах обоснования изначальной виновности "без вины виноватых", которое невозможно без чисто идеологической подтасовки — превращения индивидуального во всеобщее (если не универсальное). Например, превращения вины тех или иных отдельных индивидов в "первородный грех" этнических или классовых общностей, к которым их можно причислить, пользуясь соответствующей (опять-таки "идеологически обоснованной") классификацией. Но таким образом при исследовании генезиса тоталитаризма вовсе не безразличной проблемой, которую (надо отдать справедливость ее мужеству и интеллектуальной честности) не обходит здесь X. Арендт, становится "историческая вина" определенной катергории

ные классы или этнические группы.

V

В аналогичных случаях и соответствующих пунктах исслеования X. Арендт структурный разрез проблемы тоталитаризма пересекается с генетическим, при этом делаются необходимыми глубокие исторические экскурсы. Ей было совершенно необходимо углубиться в историю еврейского вопроса в Европе, чтобы показать коренное различие его постановки, скажем, в XIX в., в условиях классово структурированного общества, и в XX, в ситуации его все дальше заходящего расструктуривания (омассовления). И действительно, антисемитизм, имеющий классовый (как, например, даже у молодого Маркса) или националистический подтекст, — это нечто совершенно иное, чем антисемитизм нацио- нал-социалистского образца. В определенном отношении их можно считать взаимоисключающими: как констатирует X. Арендт, "современный антисемитизм рос в той мере, в какой шел на спад традиционный национализм" (с. 35), разновидностью которого она считает и антисемитизм XIX столетия.

Но хотя оба этих исторических типа антисемитизма отличаются друг от друга структурно, а потому не могут рассматриваться как ступени одного и того же эволюционного ряда, первый из них, если можно так выразиться, расчищал почву для второго, облегчая грядущему немецкому тоталитаризму поиски главного объекта будущих массовых репрессий. То же самое следует иметь в виду, сопоставляя традиционное социал-демократическое толкование "классовой борьбы", с одной стороны, и большевистское ленинское — с другой. (Чего, к сожалению, не делает X. Арендт, проявляя неоправданную мягкость по отношению к В.

viii

VI

Среди "элементов С имела в виду X. Арендт, хотя и неге Р основной функцией выделить комплекс Гтеррора, его непрерывности, обеспечение перманентности массового рр у тотаЛИТарного рерастянутости во времени на весь пеР,прерЫВности, с какой жима. Ибо там, где нет революции" не только связывали представление о " рр менявший это словосочетаК. Маркс и Л. Троцкий, ">"* революции" (каковая со времение, говоря о ’. справа" не без угрони появления брошюры X. Фрайера г нацистами), жающего кокетства "еновалась "кра э нельзя говорить о тоталитарном "сВтью массовых репрессии, ощущение и обеспечивалось непрерывностью

идеологически предопределенной уже неопределенностью образа "врага" (он же "козел отпущения") с его — не без преднамеренности — размытыми очертаниями. С той же фундаментальной целью обеспечения перманентности террора и, соответственно, "постоянства страха" в тоталитарном обществе связана и не оставшаяся вне поля зрения автора книги методичность и систематичность репрессий как в гитлеровской Германии, так и в сталинистской России.

Как видим, упомянутая выше тотальность террора, входящая в качестве наиважнейшего элемента в содержание понятия тоталитаризма, предполагает не только пространственное, так сказать, измерение (его всеобщность, в силу которой под угрозой репрессий оказывается фактически все население страны), но и временное (непрерывность патологически напряженного ожидания репрессий, обеспечиваемая их периодическим возобновлением, создающим ощущение их неотвратимости). Но при этом в состояние такого рода ожидания втягиваются не только те, кого тоталитарная идеология назначила на роль жертв репрессии, ее пассивных объектов, но и тех, кому предстояло стать ее активными субъектами (причем независимо от того, хотели они этого или нет). Для обеспечения их "мобилизационной готовности" и существовали "движения", "закаляющие" своих членов с помощью все тех же перманентных репрессий. "Практическая цель движения, — пишет X. Арендт, — втянуть в свою орбиту и организовать как можно больше людей и не давать им успокоиться..." (с. 433). Такова реальная функция идеи "перманентной революции", полностью обнаруживающая свою сакраментальную тайну в условиях тоталитарного режима. Однако для того, чтобы удерживать в таком патологическом состоянии (апологеты тоталитарных режимов называли его состоянием "тотальной мобилизации") население большой страны, явно недостаточно "массового энтузиазма", на который

x

так часто ссылается X. Арендт. Уже не говоря о том, что всякий энтузиазм, особенно массовый, вещь очень непостоянная, прихотливоизменчивая, требующая все нового и нового допинга — причем явно не "энтузиастического", а техническирационального происхождения, — есть здесь и другие проблемы. И прежде всего это проблема организации "массового энтузиазма", которая встает тем более остро, чем шире "объем массы", на чей энтузиазм рассчитывают ее политические поводыри.

Очевидно, что, говоря об организации массового энтузиазма, недостаточно просто сослаться на сам факт "массового движения", являющегося, согласно автору книги, источником, опорой и носителем подобного рода энтузиазма. Ведь для того чтобы оно сыграло эту свою роль, оно уже должно быть как-то и кем-то организовано. Причем, как свидетельствует история и большевизма, и нацизма, этим организационным ядром в обоих случаях оказывается партийная бюрократия, возникающая как в «подполье» большевистСКОЙ, так и в недрах националсоциалистской партии. Кстати, о бюрократизации массовых партий писал в начале нашего века еще Р. Михельс, с которым в те же времена сблизился М. Вебер, высоко оценивший это его глубокое наблюдение. Но ни в каких иных партиях, кроме тоталитарных, этот новый феномен партийной жизни не был столь далеко идущим образом «утилизован ». В них партийная бюрократия действительно стала ядром - и прообразом - грядущей тоталитарной бюрократии.

прообразом Р ДУ _ хотя она ОДНой из первых обратила внимание на существенно важные черты, отличающие бюрократа консервативноГО типа, характерного для прошлого века, от бюрократа тоталитарной складки, - в целом недооценила роль и значение бюрократии нового типа в генезисе и дальнейшем функционировании тоталитарных общественных структур. Это было вызвано целым рядом причин, одной из которых можно считать общую недооценку пр˜облематики бюрократии (в особенносТИ по сравнению с проблематикои «омассовления » и «массовОГО общества»), характерную для социально-философских воззрений К. Ясперса, у которого она многое здесь позаимствовала. Но, кроме того, на нее, видимо, произвел слишкоМ большое впечатление пресловутый «антибюрократизм», которым отличалась идеология и фразеология как большевистскоЙ «революции слева», так и нацисТСКОЙ «революции справа», одинаково апеллировавших к «творчеству масс». И потому, судя по целому ряду совершеннО недвусмЫСленных высказываний автора книги, в ней принимается всерьез, например, ленинская (а в особенности троцкистская) демагог˜я, согласно которой

xi

продолжающаяся бюрократизация большевистско˜ партии - с самоГО начала являвшая собой образчик бюрократическои организации! _ квалифицировалась как результат влияния на большевиков «мелкобуржуазной стихии».

VII

Именно в силу подобного недоразумения (возникшего, как видим, благодаря продо;; ГвпГГо борьбы с боролся с бюрократией как с "новым классом". И эта оорьо ,

Арендт сложиЛОСЬ впечатление, будто и Сталин - продолжавШИЙ под видом борьбы с бюрократизмом ленинскую линию на выращивание из большевистского ядра будущего тотa.n,итаризма безумной системы тотa.n,итарно-бюрократи’Ч,еского господствабороЛСЯ с бюрократией как с «новым класСОМ». И эта борьба, казалось, вполне укладывалась в рамки той ее концепции, согласно которой тоталитарные движения — все равно, утверждали они свою власть под лозунгом "революции слева" или "революции справа", — были изначально враждебны бюрократии как наследию буржуазного общества, каковое нацисты намеревались "ликвидировать", точно так же как и большевики.

Представление X. Арендт о бюрократии явно сложилось по образу и подобию того ее особого типа, который занимал доминирующие позиции в предтоталитарной Германии. М. Вебер говорил в этой связи о рациональной бюрократии современного капиталистического общества, противопоставляя ее традиционно "иррациональной" бюрократии (вообще оставшейся вне поля зрения автора книги). На этом фоне черты иррациональности, которыми была отмечена бюрократия тоталитарного типа, и должны были расцениваться скорее как проявление антибюрократизма, связанного с идеологией "перманентной революции", чем как одна из черт новой бюрократии, балансировавшей между мистикой бесшабашного революционаризма и "подлинной научностью". Вот почему в большинстве случаев, когда фактически речь шла о тоталитарной бюрократии, автор книги предпочитает говорить об "организации", причем понятой скорее технически и формально, чем содержательно, как выражение важнейшего структурного принципа тоталитаризма. X. Арендт совершенно права, когда она решительно выступает против спутывания тоталитаризма с авторитаризмом (чем, кстати сказать, и сегодня так грешат наши политики и публицисты), подчеркивая, что "начало авторитаризма во всех существенных отношениях диаметрально противоположно началу тоталитарного господства" (с. 528). Но с нею трудно

xii

согласиться, когда, следуя тому же ходу мысли, она не видит необходимости в том, чтобы выдвинуть в центр своей концепции категорию тоталитарной бюрократии, понятой в качестве носителя абсолютно нового

— а именно тотального — организационного принципа, базирующегося на совершенно специфическом понимании эффективности. Принципа, представляющего собой организационнобюрократическое воплощение "сверхзадачи" тоталитарного господства, нацеленного, по словам X. Арендт, "на упразднение свободы, даже на уничтожение человеческой спонтанности вообще" (с. 528). Степенью приближения к этой "конечной цели" тоталитарная бюрократия и измеряла "эффект" своей деятельности.

Отсутствие упомянутой категории в данном контексте удивляет тем более, что ведь сама же X. Арендт пишет в другой главе, характеризуя предтоталитарные тенденции идейнополитического развития как в Германии, так и в России: "Движения, в отличие от партий, не просто вырождались в бюрократические машины, но осознанно видели в бюрократических режимах во_Г. В той же связи она упоминает е’**ю прОЦесс "бюрокраР. Михельса "Политические партии", описьшаЮЩУ "?я напоашИватизации партийных машин" (там же). А вот там где явно "апРашива лось дальнейшее развитие этой многообещающей темы в связи с ана лизокконкретного социологического механизма установления и осуществления тоталитарного господства, она как бы утрачивает к ней интерес все дальше углубляясь в рассмотрение его (этого господства) "Идеологики" и ее власти над личностью тоталитарного типа. Судя по дальнейшему развитию этой новой темы, к такому повороту мысли Арендт побуждает слишком серьезное отношение к идее "разрушения государственной машины", которую она обнаружила в программных документах как у приверженцев тотальной *V>" так и у сторонников тотальной "революции справа". По ее Уржде па поряа" превосходящей прежнюю 6"Р"П0"Чможостей торым она апеллировала.

VIII

Приняв за чистую монету "антибюрократизм" тоталитарно ориентированных приверженцев идеи "перманентной революции", Х. Арендт ограничивает фундамент своего теоретического построения исходными категориями -- понятием "омассовление" и понятием "вождизм". "Вождь-харизматик" и "масса", *°J*cmK фиЛьме его, прямотаки как в немецком плакаТН°Пр°Паграфической "Триумф воли", заставляющем вспомнить о "ема если и светике С.

xiii

Эйзенштейна. Без всяких фигурируют, то гдето на заднем Z,, А ведь на Г качестве пресловутых сталинских "приводных ремней". А ведь на самом-то деле среди множества таких "ремней" решительно выделялся один, который стреноживал и вождя, несмотря на всю его кажущуюся независимость от него, и от которого он не мог — и не хотел! — освободиться, ибо сам был его органически неотторжимой частью, хотя наиважнейшей (во всех смыслах этого слова). Речь идет о тоталитарной бюрократии как системе всех этих "приводных ремней" (которые, кстати сказать, не забывает упомянуть при случае и X. Арендт), к каковой — в качестве бюрократа номер один — принадлежал и сам Вождь.

В отличие от Германии, где будущий тоталитарный вождь с самого начала политической карьеры настойчиво демонстрировал публике свои харизматические особенности, тщательно затушевывая их партийнобюрократический подтекст, у нас в России аналогичная связь просматривается гораздо более отчетливо. Достаточно вспомнить, что пост генерального секретаря Центрального Комитета партии, от которого с такой легкостью отказались в пользу И. Сталина другие претенденты на высшую партийную, а стало быть, и государственную власть в стране (напряженно следившие за состоянием "здоровья Ильича"), считался в общем чисто бюрократическим. Это был пост генерального делопроизводителя Центрального Комитета, и, соответственно, всей партии: ее главного "зав. кадрами" (генерального "кадровика"), которому общепризнанные партийные "харизматики" не придавали политического значения, так как еще не постигли основного закона тоталитаризма, долгое время составлявшего личную тайну генсека: "Кадры решают все". Причем "кадры" именно в том специфически бюрократическом смысле, какой с самого начала придавал этому слову генеральный "кадровик". "Кадры" как функциональные элементы партийной структуры, которая, будучи тотальной, т.е. претендующей на всеобщую власть, уже реализовывала эту свою сущность в качестве динамического ядра общегосударственной

— и надгосударственной — бюрократии. Бюрократия, которая, как и партия, ставшая ее "материнским лоном", вполне заслуживала названия бюрократии "нового типа" — тоталитарной бюрократии в точном смысле этого слова.

Именно в этом качестве тоталитарная бюрократия представляла собой не только внешний, как сказал бы М. Вебер, "железный каркас" ("футляр", "раковину" и т.п.), извне сжимающий общество, превращая его в "монолит". Она с самого начала обнаруживала вполне определенную тенденцию к тому, чтобы преобразовать его изнутри, на уровне его

xiv

внутриклеточной структуры. Тоталитарная бюрократия стремилась преобразовать межличные отношения людей, подменив их естественно возникающую органику собственной политичес ˜ in с помошью "товарища маузера") подкой механикой, насильственно (с поЮосатан;вшей воле к власти, чиняющей человеческое поведение (ибо идеи выТой же цели служила и ее’ оформлеступали здесь только в сооТ"ВУесс бюрократической тотализании") идеологи посты в ции населения. Вотему ивал> и как бы ни возносила егТнГд ругиВм п—сударственная бюрократия (к которого сказГь, очен.плох о п= ти контексте возникающее у л. лренди, ди м "исП своей деятельности партийных ритуалов, хотя без ""*.■"**лось,я онто вполне мог бы и обойтись. Ибо этот генеральный бюрократ лучше чем кто-либо другой в тоталитарной России, понимал всю безусловность партийно-бюрократических условностей., всю альГть артийпьГх ритуале. убойную силу и = скРий "ГУЛАГ") шаг влево и Z другой стороны, действие казалось бы соверен JJ треде_ тому не имеющее никакого смысла (скажм; овое ленный жест руки на общем собрании), моглоподчас им р значение для человека, и, быть может, не.одного. Так что дело здесь не столько в имманентной логике определенных идей, которую вряд ли вообще могли эксплицировать для себя их (этих ли", сколько в тоталитарно-бюрократиченом единстве буквализированной идеологии и организационно предопределенной практики. Но отсюда следует, что истинным посредником между тоталитарным вождем и массой является не "идео-логика", как это доводящая до книге X. Арендт, а именно тоталитарная бюР0КР"Длиь для т0конца процесс "реструктурирования""’.jZJnvpoго, чтобы затем подчинить его собствен*ой ОДНомединванной структуре. То есть структуре ’еппоп воли к влаственном принципе принципе ничем не °П*нч*"*° СТи который является одним и тем же как для бюрократ для ее вождя — бюрократа номер один.

Заключая статью, посвященную аналитическому рассмотрению этой во многих отношениях важной и примечательной книги, хочется специально обратить внимание читателей на один весьма существенный ее аспект, который, к сожалению, невозможно было осветить в рамках предложенного текста. Я имею в виду предельную актуальность — и, если хотите, поучительность — книги X. Арендт на фоне нашей нынешней постперестроечной ситуации. Особенно это относится к тем главам и другим, менее крупным фрагментам книги, где речь идет о предтоталитарном периоде, когда складывалась та "констелляция" факторов, которая сделала возможным превращение "протототалитарных" настроений, идей и чувств в кошмарную реальность тоталитарной "чумы XX

xv