arendt-kh-istoki-totalitarizma

Советник вице-короля и финансовый участник доимпериалистического управления Индией лорд Кромер еще принадлежал к этой категории британских драконоборцев. Ведомый единственно "чувством само-

пожертвования" во имя отсталых народов и "чувством долга"63 перед славой Великобритании, которая "породила когорту служащих, имею-

щих и желание, и умение управлять"64, он отклонил в 1894 г. предложение занять пост вице-короля, а десять лет спустя — должность государственного секретаря по иностранным делам. Вместо всех этих почестей, которыми удовлетворился бы человек меньшего калибра, он в 1883−1908 гг. оставался на мало рекламируемом, но наделенном громадной властью посту британского генерального консула в Египте. Здесь он стал первым империалистическим администратором, бесспорно "не уступающим никому из тех, кто своей службой прославил английскую

нацию"65, возможно последним, кто умер с непоколебленным сознанием гордости:

Нет, не почет меня влечет — Наградой станут мне надолго От пут избавленный народ,

Покой исполненного долга66.

Кромер отправился в Египет, так как понимал, что "англичанину, распластавшемуся по всему свету, чтобы только удержать свою люби-

мую Индию (необходимо) встать твердой ногой на берегах Нила"67.

Египет был для него лишь средством для достижения цели, вынужденной экспансией ради безопасности Индии. Почти в тот же самый момент случилось так, что на Африканский континент ступил ногой другой англичанин, хотя и из других соображений и на противоположном его конце: Сесил Родс отправился в Южную Африку и спас Капскую колонию, после того как она потеряла всякое значение для "любимой Индии". Идеи Родса относительно экспансии далеко

63Zetland L. J. Lord Cromer. 1932. P. 16.

64Cromer E. B. The government of subject races // Edinburg Review. January 1908.

65Из выступления лорда Керзона на открытии мемориальной доски Кромеру (см. Zetland L. J. Op. cit. P. 362).

66Цит. из большой поэмы Кромера (см.: Zetland L. J. Op. cit. P. 17−18). 67Из письма, написанного лордом Кромером в 1882 г. (Ibid. Р. 87).

290

опередили взгляды его более респектабельных коллег на севере; для него экспансия не нуждалась в таких рассудочных мотивах, как сохранение уже приобретенных владений. "Экспансия — это все", и Индия, Южная Африка и Египет были для него равно важными или неважными как ступени экспансии, ограниченной только размерами земли. Безусловно, существовала пропасть между вульгарным мегаломаном и образованным человеком долга и самопожертвования, и все-таки они пришли к примерно одинаковым результатам и несут равную ответственность за "большую игру" секретности, которая была не менее безумной и не менее пагубной для политики, чем фантомный мир рас.

Поразительное сходство между правлением Родса в Южной Африке

ивладычеством Кромера в Египте состояло в том, что оба они рассматривали эти страны как средство для некой якобы более высокой цели. Отсюда общие для них безразличие и отстраненность, отсутствие интереса к своим подданным, что отличало их отношение как от жестокости

ипроизвола местных азиатских деспотов, так и от бесшабашного грабительства завоевателей или безумного анархического угнетения племени одной расы племенем другой. Как только Кромер приступил к управлению Египтом ради Индии, он утратил свою роль покровителя "отсталых народов" и уже не мог искренне верить в то, что "интересы подчинен-

ных наций являются главной основой всей имперской ткани"68.

Отстраненность стала новым качеством всех работников британских служб; это была более опасная форма управления, чем деспотизм или произвол, так как тут не терпелось даже последнее звено между деспотом и его подданными, образуемое взятками и дарами. Сама неподкупность британской администрации делала деспотический аппарат управления более бесчеловечным и недоступным для подданных, чем любые

азиатские правители и завоеватели69. Неподкупность и отстраненность были символами абсолютного расхождения интересов до такой точки, где им не разрешено даже конфликтовать. По сравнению с этой ситуацией эксплуатация, угнетение или коррупция выглядели гарантами человеческого достоинства, так как эксплуататор и эксплуатируемый, угнетатель и угнетенный, подкупающий и подкупаемый все-таки жили в

68Cromer Е. В. Op. cit.

69Взятка "была, возможно, самым человечным институтом среди проволочных заграждений русского порядка" (Olgin М. J. The soul of the Russian Revolution. N.Y., 1917).

291

одном мире, стремились к одним целям, боролись друг с другом за обладание одними и теми же вещами, а отстраненность разрушила эту tertium comparationis. Хуже всего было то, что отстраненно держащийся администратор и не догадывался, что он изобрел новую форму управления, а действительно был убежден в том, что его обращение с подчиненными было продиктовано "принудительностью контакта с народом, живущим в нижележащей плоскости". Так что вместо веры в собственное превосходство с примесью в общем безвредного тщеславия, он чувствовал себя принадлежащим к "нации, достигшей сравнительно высо-

кого уровня цивилизации"70, и потому занимающим свой пост по праву рождения, независимо от личных достижений.

Карьера лорда Кромера представляет собой особый интерес, так как

вней как раз воплощен поворот от прежней колониальной к империалистической форме управления. Его первой реакцией на свои обязанности

вЕгипте было заметное чувство неловкости и озабоченности в связи с таким положением дел, которое не являлось "аннексией", а было "гибридной формой правительства, которому нет названия и не было

прецедента"71. В 1885 г., после двух лет пребывания на посту, у него еще сохранялись серьезные сомнения в системе, в которой он был британским генеральным консулом и фактическим правителем, и он писал, что "в высшей степени деликатный механизм, [чья] дееспособность очень сильно зависит от рассудительности и способностей небольшого числа людей... может иметь оправдание [только] в том случае, если мы имеем в виду возможность ухода... Если же таковая возможность становится столь отдаленной, что практически ее можно не учитывать... для нас было бы лучше всего... договориться... с другими державами о пол-

ном взятии на себя управления страной, гарантий ее долга и т.п."72. Вне сомнения, Кромер был прав, и нормализовать положение могли либо оккупация, либо эвакуация из страны. Но этой "гибридной форме правительства" суждено было стать характерной для всех империалистических предприятий, в результате чего несколько десятилетий спустя здравое суждение Кромера о возможных и невозможных формах

70Zetland L. J. Op. cit. P. 89.

71Из письма, написанного лордом Кромером в 1884 г. (Ibid. Р. 117).

72Из письма члену либеральной партии лорду Гранвиллу, написанного в 1885 г. (Ibid Р. 219).

292

правительства было забыто, как было забыто и давнее проницательное замечание лорда Селборна о беспрецедентности расового общества как особого образа жизни. Ничто не может лучше охарактеризовать начальную стадию империализма, чем сочетание этих двух суждений: беспрецедентный образ жизни на юге, беспрецедентное правительство на севере.

В последующие годы Кромер примирился с "гибридной формой правительства"; в своих письмах он начал оправдывать его и доказывать необходимость правительства без названия и прецедента. В конце жизни он изложил (в очерке "Управление подвластными нациями") основы того, что может быть названо философией бюрократа.

Кромер начал с признания, что в других странах "личное влияние", не подкрепленное писаным или юридически оформленным политическим соглашением, может быть достаточным для "вполне эффективного

надзора за общественными делами"73. Такое неформальное влияние предпочтительно по сравнению с четко определенной политикой, так как в этом случае можно мгновенно менять курс, не вовлекая в ситуацию в случае затруднений правительство метрополии. Это требует высококвалифицированных, очень надежных кадров, чьи лояльность и патриотизм не связаны с личными амбициями и тщеславием и которые способны отказаться от вполне по-человечески понятного стремления связать свои имена с достигнутыми успехами. Их высочайшей страстью должна быть страсть к секретности ("чем меньше об английских служа-

щих говорят, тем лучше"74), к тому, чтобы исполнять закулисные роли; их высочайшее презрение должно быть направлено на публичную известность и тех, кто ее любит.

Сам Кромер был наделен этими качествами в самой высокой степени; никогда он так не выходил из себя, как в случаях, когда его "извлекали из [его] тайного убежища" или когда "известное лишь нескольким,

находящимся за сценой, [бывало] явлено всему свету"75. Его самолюбию по-настоящему льстило, когда он мог "оставаться более или менее в

73Из письма лорду Роузбери, 1886 г. (Ibid. Р. 134). 74Ibid. Р. 352.

75Из письма лорду Роузбери, 1893 г. (Ibid. Р. 204−205).

293

тени [и] дергать за ниточки"76. Взамен и для того, чтобы вообще иметь возможность действовать, бюрократ должен чувствовать себя свободным от контроля, как от похвал, так и от обвинений со стороны любых общественных институтов — парламента ли, "английских ли ведомств" или прессы. Каждый шаг в развитии демократии или даже просто функционирование существующих демократических институтов может нести в себе только опасность, ибо невозможно управлять "народом посред-

ством другого народа, народом Индии посредством народа Англии"77. Бюрократия — это всегда правительство экспертов, "имеющего опыт меньшинства", сопротивляющегося в меру своего опыта давлению "не имеющего опыта большинства". Всякий народ в основе своей представляет собой неопытное большинство, и потому ему не могут быть доверены такие требующие высокого профессионализма материи, как политика и общественные дела. Более того, от бюрократов не надо ожидать наличия каких-то общих идей в политической области; их патриотизм не позволит им никогда впасть в иллюзию относительно абсолютной ценности политических принципов их собственной страны, что повлекло бы за собой лишь дешевое "подражательное" применение этих принципов "в управлении отсталыми народами", что, согласно Кромеру,

было главным недостатком французской системы78.

Никто не станет утверждать, что Сесил Родс страдал от недостатка тщеславия. Если верить Джеймсону, он рассчитывал, что его будут помнить по крайней мере четыре тысячи лет. И все же, несмотря на свою страсть к самовозвеличению, он пришел к той же самой идее управления с помощью секретности, что и сверхскромный лорд Кромер. Будучи большим любителем написания завещаний, Родс во всех из них (на протяжении двух десятков лет своей активной общественной жизни) настаивал на использовании его денег для создания "тайного общества... для исполнения его замысла", которое было бы "организовано подобно обществу Лойолы и поддерживалось накопленными богатствами тех,

76Ibid. Р. 192.

77Из речи лорда Кромера в парламенте, позднее 1904 г. (Ibid. Р. 311).

78Во время переговоров и рассмотрения вариантов административного устройства для аннексированного Судана Кромер настаивал на том, чтобы все это дело оставалось вне сферы французского влияния, и не потому только, что он хотел обеспечить Англии монополию в Африке, но гораздо больше из-за "полнейшего отсутствия доверия к их административной системе применительно к подчиненным народам" (из письма к Солсбери, 1899 г. Ibid. Р. 248).

294

кто вдохновляется желанием что-то сделать", так что в конце концов соберется "от двух до трех тысяч людей в зрелых летах, разбросанных по всему миру, у каждого из которых в его мозгу в самый восприимчивый период его жизни будет запечатлена мечта основателя общества и, более того, каждый из которых будет специально — математически —

отобран для осуществления цели, намеченной основателем"79. Более дальновидный, чем Кромер, Родс сразу же сделал свое общество откры-

тым для всех представителей "нордической расы"80, так что задачей его были не столько умножение владений Великобритании и ее слава — захват "всего континента Африки, Святой земли, долины Евфрата, островов Кипра и Кандийского, всей Южной Африки, островов Тихого океан... всего Малайского архипелага, приморья Китая и Японии и,

наконец, возврат Соединенных Штатов"81, — сколько экспансия "нордической расы", которая, организовавшись в тайное общество, установила бы бюрократическое правительство, осуществляющее власть над всеми народами земного шара.

Преодолеть чудовищное врожденное тщеславие и открыть для себя очарование секретности помогло Родсу то же самое, что позволило Кромеру преодолеть его врожденное чувство долга, — открытие экспансии, направляемой не каким-то интересом к отдельной стране, а понимаемой как бесконечный процесс, в котором каждая страна есть лишь ступенька на пути дальнейшей экспансии. При таком понимании желание славы уже не может удовлетвориться каким-нибудь славным триумфом над другим народом во имя своего собственного, так же как чувство долга не насыщается за счет исполнения определенных обязанностей и достижения определенных частных результатов. Какие бы индивидуальные качества или недостатки ни имел человек, попадая в водоворот нескончаемого процесса экспансии, он как бы перестает быть тем, чем он был, и, подчиняясь законам этого процесса, отождествляет себя с

79Родс составил шесть завещаний (первое уже в 1877 г.), и в каждом из них упоминается "тайное общество". Пространные цитаты см.: Williams В. Cecil Rhodes. L., 1921; Millin S. G. Op. cit. P. 128, 331. Права на цитирование принадлежат У. Т. Стеаду.

80Хорошо известно, что идея "тайного общества" Родса увенчалась созданием весьма респектабельной "Родсовской стипендиатской ассоциации", в которую допускаются не только англичане, но и представители всех "нордических народов", таких, как немцы, скандинавы и американцы.

81Williams В. Op. cit. Р. 51.

295

безличными силами, коими он предназначен служить, чтобы весь этот процесс продолжался и дальше; он начинает мыслить себя как просто функцию и в конце концов начинает считать такую функциональность, такое воплощение в себе динамики движения своим наивысшим достижением. И тогда, как об этом, набравшись достаточного безумия, сказал Родс, он и в самом деле не мог "сделать ничего неправильного, все, что он делал, выходило верно. Его долгом было делать так, как он хотел. Он

чувствовал себя богом — ни больше ни меньше"82. Кромер же здраво отмечал то же самое явление добровольного низведения людьми себя на уровень просто оружия или функции, когда он называл бюрократов "несравненной ценности орудиями для проведения политики империализма"83.

Ясно, что эти секретные и анонимные агенты сил экспансии не чувствовали себя связанными какими бы то ни было установленными людьми законами. Единственным "законом", которому они подчинялись, был "закон" экспансии, и единственным доказательством их "законопослушности" был успех. В случае провала они были абсолютно готовы исчезнуть в полном забвении, если по какой-либо причине они не являлись больше "несравненной ценности орудиями". Пока их действия были успешными, их чувство присутствия в них сил более могучих, чем они сами, в существенной мере облегчало им отказ от оваций и прославлений и даже презрение ко всему этому. Они были чудищами самодовольства в своих успехах и чудищами умеренности в своих неудачах.

В основе бюрократии как формы правления и присущей ей подмены закона временными и изменчивыми указами лежит эта уверенность в возможности чудесного отождествления человека с силами истории. Идеалом такого политического устройства всегда будет дергающий за ниточки истории закулисный человек. Кромер в конце концов стал воздерживаться от любых "письменных средств или, фактически, каких бы

то ни было материальных свидетельств"84 в своих отношениях с Египтом, даже от провозглашения аннексии, — все для того, чтобы обеспечить себе свободу повиноваться только закону экспансии и не чувствовать себя связанным никакими договорами, являющимися делом рук

82Millin S. С. Op. cit. Р. 92.

83Cromer Е. В. Op. cit.

84Из письма лорда Кромера лорду Роузбери, 1886 г. (Zetland L. J. Op. cit. P. 134).

296

человека. Таким образом, бюрократ избегает всякого общего закона, управляя каждой ситуацией посредством конкретных указов, так как присущая закону устойчивость грозит установлением прочного сообщества, где никто не может стать богом, потому что все должны повиноваться закону.

Двумя ключевыми фигурами в этой системе, самой сутью которой является бесконечный процесс, выступают бюрократ и секретный агент. Оба этих типа, пока они служили только британскому империализму, никогда целиком не отрицали, что они ведут свое происхождение от драконоборцев и защитников слабых и потому никогда не доводили бюрократические режимы до присущих им крайностей. Спустя почти два десятилетия после смерти Кромера английский бюрократ знал, что "административная резня" может помочь сохранить Индию в рамках Британской империи, но он также знал, насколько утопично получить поддержку ненавистных "английских ведомств" этому во всех прочих

отношениях вполне реалистическому плану85. В вице-короле Индии лорде Керзоне не было ничего от кромеровского благородства; он был вполне типичен для общества, склонного принять расистские установки

черни, если те подавались в модной снобистской упаковке86. Но снобизм несовместим с фанатизмом и потому никогда по-настоящему не эффективен.

85"Индийская система управления посредством докладов по начальству [в Англии] вызывала к себе подозрение. В Индии не было суда присяжных и все судьи были платными служащими короны, многих из них можно было по произволу увольнять... Многие правоведы в области формального права испытывали смущение по поводу успеха индийского эксперимента. "Если, — говорили они, — деспотизм и бюрократия так хорошо сработали в Индии, не означает ли это, что когда-нибудь этот успех будет использован как довод в пользу введения какой-то подобной системы и здесь?" Все-таки правительство Индии какникак "достаточно хорошо знало, что должно будет оправдывать свое существование и политику перед общественным мнением Англии, зная также, что это общественное мнение никогда не потерпит угнетения" (Carthill A. Op. cit. Р. 70, 41−42).

86Гарольд Николсон (Nicolson Н. Curzon: The last phase 1919−1925. Boston; N.Y., 1934. P. 47−48) рассказывает следующую историю: "Во Франции недалеко от линии фронта был пивной завод, и в его чанах взяли за привычку купаться вернувшиеся из окопов рядовые солдаты. Керзона как-то повезли посмотреть на это дантовское зрелище. С интересом взирал он на сотни обнаженных фигур, резвящихся в облаках пара. И вдруг воскликнул: "Боже ж мой! И представить себе не мог, что у простолюдинов такая белая кожа". Керзон отрицал подлинность этой истории, тем не менее она ему нравилась".

297

То же самое относится и к работникам британской секретной службы. У них тоже блестящее происхождение — для секретного агента искатель приключений есть то же самое, что драконоборец для бюрократа, — и они тоже могут по праву претендовать на легенду о своем происхождении, легенду о Большой Игре, как она рассказана Редьярдом Киплингом в "Киме".

Конечно, каждый авантюрист знает, что имеет в виду Киплинг, когда воздает должное Киму за то, что "он любит игру ради самой игры". Каждый человек, все еще способный испытывать изумление перед "этим великим и чудесным миром", знает, что это — слабый аргумент против игры, когда "миссионеры и секретари благотворительных обществ не могут разглядеть ее красоты". И кажется, еще меньшее право высказываться здесь имеют те, кто считает "грехом целовать губы

белой девушки и добродетелью целовать башмаки чернокожего"87. Поскольку саму жизнь в конечном счете нужно жить и любить во имя ее самой, приключение и любовь к игре ради самой игры легко становятся наиболее напряженным символом человеческой жизни. Именно эта пронизывающая роман страстная человечность делает "Кима" единственным произведением империалистической эпохи, в котором подлинное братство связывает "высокородных и низкородных" и в котором Ким, "сагиб и сын сагиба", может с полным правом говорить "мы", когда речь идет о "кандальниках", обо "всех в одной связке". В этом "мы", странно звучащем в устах убежденного сторонника империализма, есть нечто большее, чем всеохватывающая анонимность людей, гордящихся тем, что у них нет "имени, а только номер и буква", большее, чем общая для них гордость тем, что "за голову [каждого из них] назначена цена". В товарищество их сплачивает общий опыт, заключающий в себе опасности, страх, постоянные неожиданности, полное отсутствие сложившегося уклада жизни, постоянную готовность выдать себя за другого человека, опыт существования в качестве символов самой жизни, символов, например, того, что происходит по всей Индии, незамедлительно откликающихся на жизнь всей страны, "пульсирующую и снующую, как челнок, по всему Индостану", так что никто из них не чувствует себя больше "одиноким, одиночкой посредине всего этого", как бы в западне собственной индивидуальной и национальной ограниченности. Играя Большую Игру, человек чувствует себя живущим единственно

87Carthill A. Op. cit. Р. 88.

298

достойной жизнью, освобожденной от всего второстепенного. Кажется, в фантастическом напряженном порыве к чистоте происходит расставание и с самой жизнью, когда человек рвет все обычные общественные связи: с семьей, с профессией, с определенными целями, амбициями и надежным местом в кругу, к которому он принадлежит по рождению. "Когда все мертвы, Большая Игра окончена. Но не прежде". Когда человек мертв, жизнь окончена, но не прежде, не когда ему случается достичь чего-то, к чему он стремится. То, что у игры нет конечной цели, делает ее так опасно похожей на саму жизнь.

Вбесцельности — само очарование существования Кима. Не ради Англии и не ради Индии и не во имя какого-либо иного земного или неземного призвания принял он на себя свои странные обязанности. Империалистические понятия вроде экспансии ради экспансии или власть ради власти, возможно, подошли бы ему, но он не очень-то об этом пекся и уж, конечно, не сочинял никаких подобных формулировок. Он вступил на свой особый путь, "где про смысл не вопрошают, где действуют и погибают", не задав ни единого вопроса. Его соблазнили лишь бесконечность игры и секретность как таковая. А секретность тоже предстает как символ изначальной таинственности жизни.

Вкаком-то смысле прирожденные авантюристы, те, кто по своей природе находится вне общества и его политических организаций, были неповинны в том, что нашли в империализме бесконечную по определению игру; от них нельзя было ожидать понимания того, что в политике бесконечные игры кончаются катастрофой, а секретность большей частью заканчивается вульгарным шпионским двуличием. Злая шутка, приготовленная этим участникам Большой Игры, состояла в том, что их наниматели знали, чего хотят, и пользовались их страстью к анонимности для обыкновенного шпионства. Однако этот триумф жадных до прибылей вкладчиков капиталов был временным, и их, в свою очередь, надули, когда несколько десятков лет спустя они столкнулись с игроками игры в тоталитаризм, не имеющей "скрытых мотивов, подобных прибыли, и потому играемой с такой убийственной эффективностью, что ее жертвами становятся даже те, кто ее финансировал.

Прежде чем это произошло, империалисты, однако, уничтожили лучшего человека, который когда-либо превращался из авантюриста (с ярко выраженными чертами драконоборца) в секретного агента Лоуренса Аравийского. Никогда больше эксперимент с секретной политикой не желался более чистоплотно более порядочным человеком. Лоуренс бесстрашно ставил опыты на самом себе, а затем вернулся и проникся

299