uchebniki_ofitserova / разная литература / Сборник_Историк и его эпоха

ний, с пересказом некоторых местных преданий и легенд об образовании отдельных населенных пунктов и ссылками на источники, больше всех приводит И. Башилов. Он же подробно, по каждому уезду, характеризует природно(климатические условия, наличие «знатных» рек и озер, состоя( ние почв, залежи полезных ископаемых, животный и растительный мир, занятия населения с указанием нравов и обычаев и пр.

Сочинение С. Ларионова освещает историю Курска как «первенствую( щего города губернии», причем перечислены все курские воеводы и голо( вы с указанием их наиболее заметных деяний, начиная с момента «возоб( новления» Курска в 1596 г.

Рукопись А. Зубова посвящена, в основном, рассмотрению социально( экономического состояния Курского наместничества. По каждому уезду при( водятся «Краткая ведомость о всяких строениях и подаяниях», поименный «Алфабет о дворянех, живущих в округе» и «Алфабет дворянам, которые в уезде имеют одни токмо деревни, а жительствуют в других наместничествах

исостоят на службе», и пр. Интересны данные о собранных в 1783 г. налогах

ипланируемые суммы доходов казны на 1784 г. V том труда представляет собой таблицы, в которых обобщены сведения о том, «по какой цене где хлеб

исъестные припасы в продаже состояли», а также «о всяком строении, заво( дах, фабриках», «о числе жителей и о государственных сборах со объясне( нием по каким узаконениям оные производются» и пр.

Эти «Описания» в Курском регионе создали своеобразную историог( рафическую традицию: последующие поколения исследователей данные сочинения считали примером для подражания. Известны еще несколько «Описаний», выполненных в XIX в. по подобному плану. Самыми извест( ными из них можно считать рукопись Ракубовского «Курская губерния» (1817) [9], «Военно(статистическое описание Курской губернии» (опуб( ликовано в 1850) [10], рукопись неизвестного автора «Описание городов и других примечательных мест Курской губернии» (не ранее 1870) [11] и др.

Таким образом, «Описания Курского наместничества», выполненные в 1784–1785 гг., содержат уникальные по разнообразию сведения и дают пол( ное представление о состоянии региона на конец XVIII в. «Описания», будучи очень разными по объему и содержанию, но в комплексе взаимодо( полняющие и взаимоуточняющие друг друга, стали первыми произведе( ниями по «историописанию» Курского края.

*Работа выполнена при поддержке РГНФ, проект № 09–01–72107 а/Ц.

1.Менщиков В.В. Русская колонизация Зауралья в XVII–XVIII вв.: общее и осо( бенное в региональном развитии: дис.… д.и.н. Курган, 2004.

2.Севастьянова А.А. Русская провинциальная историография второй половины XVIII в. М., 1998.

3.Штергер М.В. Провинциальная историческая мысль последней трети XIX–на( чала XX вв. По материалам Тобольска и Омска: дис.... к.и.н. Омск, 2003.

4.Бердинских В.А. Уездные историки. Русская провинциальная историография. М., 2003.

351

5.Козляков В. Культура провинциального мира // Провинциальный «мир»: очер( ки истории и культуры. Рязань, 2002.

6.Российский Государственный Военно(исторический архив (далее РГВИА). Ф.486. Оп.16. Д.18800.

7.РГВИА. Ф.486. Оп.16. Д.18801.

8.Описание Курскаго наместничества из древних и новых разных о нем известий вкратце собранное Сергеем Ларионовым того Наместничества верхней распра( вы прокурором. М, 1786.

9.РГВИА. Ф. 486. Оп. 16. Д. 18822.

10.Военно(статистическое обозрение Российской империи. Т.3. Ч.3. Курская гу( берния. М., 1850.

11.Государственный архив Курской области (ГАКО). Ф.1555. Оп.1. Д.60. 82 л.

О.А. Власюк

(Омск)

«Болото с разными лягушками и головастиками»: представления русских историков второй половины XIX в. о провинции

Современная научная ситуация характеризуется значительным инте( ресом исследователей к изучению пространства. В связи с этим в центре внимания оказываются деление пространства на «столичное» и «провин( циальное», а также семантическое наполнение этих понятий. В. Даль в сво( ем «Толковом словаре живого великорусского языка» под провинцией понимал следующее: «Провинция — губерния, область, округ, уезд; про( винциял — живущий не в столице, житель губернии, уезда, захолустья» [1]. В словаре Брокгауза и Эфрона понятие «провинция» означает «адми( нистративное деление при Петре Великом… провинциальными, данных не имеется; акт 1699 г. называет лишь три провинциальных города — Новго( род, Псков и Астрахань» [2]. Историческое сообщество второй половины XIX в. также активно в своей речи и многочисленной переписке использо( вало понятие «провинция». Однако в словоупотреблении и понимании этого термина у русских историков наблюдалась своя специфика. Прежде всего, для русского исторического сообщества понятие «столица» было тесно связано с понятием «провинция».

Одним из основных признаков «столицы», в представлении и понима( нии русского исторического сообщества второй половины XIX в., служил университет. Вследствие этого, для «столичных» историков все Российс( кое пространство, в котором не было высших учебных заведений, автома( тически причислялось к «провинции». В данном случае употребление по( нятия «провинция» ассоциировалось с глушью и захолустьем.

Однако, одного университета для причисления пространства к разряду «столичного» было не достаточно. Помимо университета, для становле( ния и развития русского историка были необходимы архивы, библиотеки,

352

встречи с коллегами, общение, диспуты и т.п. Именно поэтому вне «сто( лиц» русское историческое сообщество не мыслило своего существования. О нежелании уезжать из столицы писал в своих письмах к матери К.Н. Бестужев(Рюмин: «Не думаю, чтобы я уехал в провинцию, да и, кажется, дела не так складываются: я признаться и рад этому: кроме Петербурга и Москвы, ученые занятия почти не возможны в России» [3]. О нежелании ехать в Томский университет в письме В.В. Розанову писал М.К. Любавс( кий: «Н.А. Попов предложил ехать в Сибирский университет на кафедру русской истории. В Сибирь ехать не хотелось, «ибо»… в провинции даль( нейшие занятия русской историею немыслимы» [4]. Провинция для рус( ских историков ассоциировалась, прежде всего, с отсутствием всяких ус( ловий для профессионального роста, именно, поэтому при ее описании они использовали очень яркую и насыщенную отрицательную лексику.

Статуса «провинциального» был удостоен и Дерпт. Эту мысль ярко выра( зил П.Н. Милюков в одном из своих писем С.Ф. Платонову, в котором он отме( чал, что «Дерпт слишком захолустен и неудобен для ученой работы» [5], хотя университет там открыт с 1802 г. В другом письме он заявлял, что «от Дерпта же отказаться мне уже не трудно: я думаю там отвратительная обстановка и для ученой и для профессорской деятельности» [6]. Еще более показательно эту мысль высказывает в своем письме к С.Ф. Платонову Н.Д. Чечулин. «Недавно получил через вице(директора М. Н. Пр. предложение управляющим Мини( стерством занять место декана и ординарного профессора в открывающемся юридическом факультете в Томске. Денег сулили 5100 р… Я уклонился от этой нечестной ссылки по мотивам семейным и научным» [7]. То есть можно гово( рить о том, что для русского исторического сообщества второй половины XIX в. «столичными» пространствами являлись только Петербург и Москва. Толь( ко там, помимо университета — «храма науки», существовала очень насыщен( ная интеллектуальная среда, необходимая русскому историку для профессио( нальнойитворческойреализации.Всеостальныеуниверситетскиецентрыпред( ставлялись не иначе, как «провинциальным» пространством.

Провинциальные историки были единодушны со своими «столичными» коллегами в том, что в «столице» имела место особая интеллектуальная сре( да. Именно поэтому русские историки из провинции так мечтали попасть в столицу. Подтверждением этому служит многочисленное эпистолярное на( следие русских историков второй половины XIX в. В своих письмах к А.Н. Пыпину Д.А. Корсаков писал: «Когда попаду в Питер — не знаю: а очень бы хотелось, да и нужно освежиться обменом мыслей с моими друзьями и даже с недругами на «берегах» Невы. У Вас интеллигентная жизнь и интеллигент( ная борьба — у нас в Казани как есть стоячее болото с разными лягушками и головастиками» [8]. Этот пример весьма показателен, потому, что русских историков в «столице» привлекают встречи не только с единомышленника( ми, но даже с противниками. Для русского исторического сообщества цен( ность «столицы» выражается, прежде всего, в общении и взаимодействии с коллегами. О своих ощущениях по поводу перехода из провинциального уни(

353

верситета в столичный писал И.В. Цветаев. В одном из писем, адресованных А.А. Котляревскому, он пишет: «Если сравнить прожитые месяцы здесь с со( ответственным временем прошлого года, то невольно сжимается сердце от тяжелой боли при воспоминании о Киевской жизни… Благодарение судьбе, что все имеет свой конец и что поэтому отошла в область прошлого и эта исто( рия» [9]. Желание попасть в «столицу» было связано и с возможностями об( работать набранный материал и издать свое исследование. Именно об этом пишет историк Сибири А.В. Оксенов Л.Н. Майкову: «… неужели я могу оста( ваться равнодушным, апатичным, видя как гибнет моя заветная идея — напи( сать что(нибудь дельное по истории Сибири! Осуществить эту идею здесь решительно невозможно, при настоящих моих представленных Вам услови( ях. Пожалуй, здесь можно сделать какие(нибудь подготовительные работы, но главное может быть сделано и завершено только в Петербурге» [10].

Именно желание утвердиться в качестве историка, роста своего про( фессионального мастерства, приобщения к русскому историческому сооб( ществу и т.п. толкало «провинциальных» историков в «столицу», «столич( ные» университеты. Впервые об «утечке мозгов» из Казани писал попечи( тель Казанского учебного округа В. П. Молоствов в 1856 г. Казанский уни( верситет, писал он, связан с переходом для профессоров в другие учебные заведения: «Мы видим, что столичные университеты, несмотря на совер( шенно другое свое положение, пользуются приготовленными уже в про( винции учеными, завлекая их к себе и высшими окладами жалования, и возможностью занимать посторонние должности, и богатством своих учеб( ных пособий, и большим кругом ученых людей, и сочувствием самой пуб( лики к интересам науки» [11]. По(видимому, переход в столичные универ( ситеты был явлением не новым, скорее повсеместным, раз в «провинци( альных» университетах поднимался такого рода вопрос.

В целом, можно говорить о том, что во второй половине XIX в. в спра( вочной литературе и представлениях историков смысловое наполнение понятия «провинция» совпадало. Однако специфика исторической науки и деятельность историка как исследователя определяли особенность де( ления пространства на «столичное» и «провинциальное». Провинция вы( ступает оппозицией «столице», и, как следствие, наполняется противопо( ложными характеристиками. Провинция в представлении русского исто( рического сообщества второй половины XIX в. была, в первую очередь, своеобразным отражением уровня развития научного знания и «плотнос( ти», насыщенности интеллектуальной среды в регионе.

1.Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. [Электронный ресурс; режим доступа]: http://vidahl.agava.ru/P182.HTM#33587.

2.Энциклопедический словарь изд(ва Брокгауза и Ефрона. [Электронный ресурс; режим доступа]:http://www.vehi.net/brokgauz/index.html.

3.Малинов В.А. КН. Бестужев(Рюмин: очерк теоретико(исторических и философ( ских взглядов. СПб., 2005. С.16.

354

4.Русский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ). Ф.419. Оп.1. Д.527. Л.7.

5.Письма русских историков (С. Ф. Платонов, П. Н. Милюков) / Под ред. В. П. Корзун. Омск, 2003. С.98.

6.Там же. С.115.

7.РГАЛИ. Ф.419. Оп.1. Д.527. Л.7.

8.Отдел архивных документов Российской национальной библиотеки (далее ОАД РНБ). Ф.585. Оп.1. Д.2860. Л.11об.

9.ОАД РНБ. Ф.621. Д.425. Л.9.

10.Там же. Ф.386. Д.123. Л.6.

11.ОАД РНБ. Ф.166. Оп.3. Д.759. Л.7.

12.Юбилей Казанского университета. [Электронный ресурс; режим доступа]: http:/ /www.archive.gov.tatarstan.ru/magazine/go/anonymous/main/?path=mg:/ numbers/2004_2/01_3/01

Н.М.(Н. Гибадуллина

(Набережные Челны)

И.Н. Смирнов — первый историк и этнограф народов Поволжья

Впоследнее время в отечественной историографии появилось много ра( бот посвященных изучению наследия известных историков XIX в., в боль( шинстве своем, профессоров столичных университетов. А между тем, наука дореволюционной России во многом обязана своими достижениями и тру( дам той части профессорско(преподавательского корпуса, которую представ( ляли провинциальные ученые, чей вклад до сих пор не изучен в полной мере.

Творчество таких историков часто рассматривалось как нечто второсте( пенное, менее масштабное, по сравнению с достижениями столичной науки. Действительно, провинциальная наука специализировалась на изучении местного материала, разрабатывая, прежде всего, проблемы местной и реги( ональной истории, которая не вписывалась в официально востребованную проблематику исследований — написания и обоснования истории великой державы и ее места во всемирной истории. Сегодня наследие провинциаль( ных ученых приобрело новую значимость благодаря изучению истории тех народов, которые считались в дореволюционной науке «неисторическими».

Всвязи с этим представляет несомненный научный интерес наследие историка и этнографа Ивана Николаевича Смирнова (1856–1904) [1]. Его имя было почти забыто в отечественной историографии, хотя в конце XIX

в.он был известен как автор первых сводных трудов по истории и этногра( фии марийцев, мордвы, удмуртов, коми(пермяков [2]. Несмотря на неко( торый националистический тон его трудов, имя ученого в последнее вре( мя стало все чаще встречаться в научной литературе, посвященной исто( рии и этнографии финно(угорских народов России. Попытаемся разобрать( ся в причинах растущей популярности сочинений казанского ученого.

И.Н. Смирнов начал свою научную деятельность в Казанском универси( тете в области средневековой истории южных славян [3]. Но дебют в слави(

355

стике оказался для него не совсем удачным, и молодой ученый начал искать новые области для приложения своих сил и творческих амбиций. В 1885 г. он стал действительным членом Общества археологии, истории и этногра( фии при Казанском университете и, участвуя в его деятельности, открыл для себя малоисследованный, чрезвычайно интересный для изучения мир финно(угорских народов Поволжья и Приуралья. В учебных курсах всеоб( щей истории, преподававшейся тогда в университетах России, истории этих народов не было и не могло быть. В курсе отечественной истории они упо( минались лишь как объекты цивилизаторской и колонизаторской полити( ки. Любые попытки преподавания в Казанском университете даже просто истории Поволжья пресекались сверху, как нежелательные для властей [4].

Интерес И.Н. Смирнова к истории и этнографии местных народов был отнюдь не случайным, а, скорее всего, сформирован его маргинальным про( исхождением, так как его отец был марийцем, а мать — русской. Его семья фактически была продуктом тех сложных межэтнических процессов, ко( торые происходили в Поволжье, и они не могли не заинтересовать истори( ка. Географическое положение Казанского университета тоже диктовало направленность исследований его ученых. Российские университеты уже тогда начали специализироваться в научных исследованиях в зависимос( ти, от своего регионального расположения [5]. Как писали коллеги И.Н. Смирнова, «географическое положение Казани, места деятельности И.Н. Смирнова, мало способствует занятиям славистикой, но весьма удобно для изучения урало(алтайских народностей в их прошлом и настоящем» [6].

Значительное влияние на мировоззрение ученого оказала историчес( кая эпоха и ее господствующие идеи. Бурно развивающаяся российская историческая наука конца XIX в. была органично связана с европейской исторической наукой и, прежде всего, с ее концептуальными достижения( ми. Особенно заметным было влияние западноевропейской науки в обла( сти этнографических исследований русских ученых. Многие русские уче( ные были последователями эволюционистской теории. Это в полной мере относится к ученым не только столичных, но и провинциальных российс( ких университетов. Территориальный рост Российской империи к концу XIX в. поставил власть перед фактом увеличения числа нерусских под( данных и перед необходимостью их изучения. Поэтому интерес к этногра( фии народов России был продиктован как закономерным развитием на( уки, так и политической необходимостью. Становление И.Н. Смирнова как ученого пришлось на период правления Александра III, известного как время роста национализма, усиления политики христианизации и руси( фикации нерусских народов России. Отечественная наука была поставле( на под контроль чиновников, а университетам вменялось в обязанность быть проводниками официальной идеологии.

Актуальность научного наследия И.Н.Смирнова в последнее время во многом объясняется тем, что его труды являются настоящей кладезью ин( формации для ученых финно(угроведов. И.Н. Смирнов не был первопро(

356

ходцем в изучении финно(язычных народов Поволжья и Приуралья: к моменту написания его очерков уже существовало большое количество разнообразной литературы о марийцах, удмуртах, мордве, пермяках, но современники придавали его трудам особое научное значение. Сам уче( ный так обозначил цель своих исследований: «сделать относительно каж( дой народности свод всего, что уже известно, скомбинировав факты так, чтобы из этих комбинаций вытекали вопросы, заставляющие снова обра( титься к живой действительности и глубже заглянуть в нее» [7]. Академик Д.Н. Анучин писал, что вся трудность составления И.Н. Смирновым свод( ного труда по данным народам состояла не только в «извлечении из всей собранной литературы существенного, устранения противоречий, но и до( полнения личными наблюдениями» [8]. Многочисленные экспедиции, сво( евременно совершенные ученым по местам проживания марийцев, удмур( тов, коми(пермяков, мордвы, позволили ему существенно восполнить про( белы в существующей информации о данных народах и критически ее пе( ресмотреть. По мнению ученых(этнографов, труды И.Н.Смирнова были «первой научной обработкой этнографии вотяков» и других народов [9].

В своих очерках о финно(угорских народах Поволжья И.Н. Смирнов посвятил основное внимание не только всестороннему описанию их рели( гиозных верований и семейно(бытовых отношений, как это было принято тогда в этнографической науке, но и впервые представил их древнюю ис( торию, с указанием мест первоначального обитания, причин и направле( ний миграций, эволюции материальной и духовной культуры, отношений с соседними народами. Несмотря на то, что авторы исследований по исто( рии и этнографии финно(угорских народов подвергают критике методы И.Н. Смирнова [10], тем не менее, материалы, собранные ученым, широко используются в их работах, особенно при изучении истории религии, эво( люции пищи, одежды и жилища, семейных и общественных отношений, а также топонимики, гидронимики, антропонимики данных народов [11]. Почти в каждой второй книге по данной тематике встречаются ссылки на работы И.Н. Смирнова, или они указываются в списке источников.

Значимость вклада И.Н. Смирнова в науку не ограничивается его ис( торико(этнографическими трудами, много сил он отдал сбору коллекций предметов материальной и духовной культуры, которые хранятся до сих пор в музеях Казани и Петербурга [12]. Ценность коллекций, собранных ученым, возрастает и по той причине, что сегодня они являются уникаль( ными, так как в связи с процессами модернизации многое из культурного наследия народов Поволжья было безвозвратно утеряно уже в конце XIX в. Понимая это, И.Н. Смирнов призывал ученых и общественность к сбору и сохранению этих бесценных материалов для науки [13].

Современных исследователей интересуют и идеи И.Н. Смирнова, его ис( торическая концепция. В настоящее время в научной литературе отсутству( ет анализ идейно(теоретического содержания трудов ученого — в основном, это общие характеристики. Несмотря на то, что сам И.Н. Смирнов, следуя

357

позитивистским традициям, стремился лишь к изложению фактов, отказы( ваясь от преждевременных обобщений, нам представляется возможным вычленить из его последних трудов явно проглядывающую концепцию про( шлого и будущего финно(угорских народов России в контексте мировой и отечественной истории. Последние его работы убеждают нас в том, что уче( ный к тому времени уже перешел от исследований преимущественно эмпи( рического характера к созданию работ с теоретическими построениями в области истории и этногенеза вышеназванных народов.

Как и многие его современники, он пытался сформулировать свой ва( риант русской идеи, стремясь ответить на ее главный вопрос — какое мес( то и какова роль России и русского народа в мировом историческом про( цессе? По убеждению И.Н. Смирнова, ответ заключался в «ассимиляци( онной способности русского народа», обеспечивавшей «торжество арийс( кой расы» и ведущей к «исчезновению урало(алтайского мира». Идеи И.Н. Смирнова интересны для нас еще и тем, что они сформулированы им на местном конкретно(историческом и полевом этнографическом материале, благодаря чему представляют собой едва ли не первый опыт применения евразийской теории к объяснению региональных явлений, в частности, этноисторической ситуации в Волго(Уралье.

Наиболее показательным, как предвосхитившим некоторые взгляды ев( разийцев и оригинальность трактовки И.Н. Смирновым «русской идеи», яв( ляется его очерк «Значение урало(алтайских племен в образовании и исто( рии русской народности» [14], который он посвятил доказательству куль( турного взаимовлияния урало(алтайских и русского народов. В этой работе он, как и многие русские историки, отмечал особую роль природно(геогра( фического фактора в развитии общества и считал, что «степь и тайга созда( ют каждая свою особую культуру». В соответствии с этим взглядом ученый выделял три типа культуры, связанных с природными зонами — тюркскую степную культуру скотоводов, финно(угорскую лесную культуру охотников и рыболовов и земледельческую культуру славян, между которыми, с древ( нейших времен шла борьба за выживание [15]. Каждая из этих культур пред( ставляет определенную расу — арийскую (славянский мир), «монголовид( ную» (азиатский мир) и смешанную (урало(алтайский мир).

Факты совместного проживания русских с урало(алтайскими народа( ми позволяют, по мнению И.Н. Смирнова, сделать вывод о том, что «со( седство русских с урало(алтайскими инородцами влечет за собой опреде( ленное взаимодействие двух этнографических сил, именно уподобляющее (ассимилирующее) влияние русского народа на урало(алтайский мир» [16]. И.Н. Смирнов пришёл к такому выводу на основании своих наблюдений за процессом обрусения мещеры, терюхан, мордвы и исчезновения таких племен, как мурома, меря, весь, чудь, вошедших в состав великорусской народности и в которую войдут, по его мнению, в «будущем черемисы, чу( ваши и их родичи на востоке» [17]. Он отмечал такую особенность межэт( нических отношений, как наступательное воздействие на славян тюркс(

358

ких народов на южных границах, и, наоборот, наступление на финно(угор( ские народы и ассимиляцию их русскими славянами на северо(востоке [18]. Первая тенденция господствовала в прошлом, а в настоящее время, по мне( нию И.Н. Смирнова, уже славяне оказывают культурное и антропологи( ческое влияние на азиатские народы.

Культурную и этническую ассимиляцию финно(угорских народов рус( скими И.Н. Смирнов воспринимал как ведущую и закономерную тенден( цию отношений этих народов, как «едва ли не самую суть русского исто( рического процесса», обеспечивающего «торжество арийской расы» на всем пространстве между Европой и Азией [19]. Он утверждал, что «русские или восточные славяне росли и ширились, растворяя в себе урало(алтайс( кие племена, как продолжают растворять и усвоять их теперь; урало(ал( тайцы медленно сходят с исторической сцены, превращаясь в материал для питания восточно(славянского мира, в почву, приспособляясь к которой, развивается русская ветвь арийской культуры» [20].

Итак, в очерке И.Н. Смирнова вырисовывается концепция, вполне укла( дывающаяся в рамки традиционной «русской идеи» — культурной и расовой миссии русского народа в борьбе рас за выживание в мировой истории. Итог этой борьбы для него очевиден: урало(алтайские народы, в том числе и фин( но(угры, обречены, в силу своей исторической пассивности, на растворение в «восточных славянах». Идеи и выводы И.Н. Смирнова довольно близки к социал(дарвинистским, но следует помнить, что его взгляды были обусловле( ны теоретическим багажом науки того времени и политической ситуацией в стране, поэтому их надо оценивать в контексте его исторической эпохи.

Жизнь опровергла его предсказания и доказала несостоятельность по( пыток эволюционистской концепции в построении прямолинейных схем развития общества. Но, в то же время, она показала истинную значимость его научного наследия. В трудах ученого показана драма зависимых фин( но(угорских народов, которые, вопреки его социал(дарвинистским идеям и пессимистическим прогнозам, впервые предстали как субъекты истории. Следует признать, что финно(уграистические исследования провинциаль( ного ученого способствовали расширению предметного поля отечествен( ной исторической науки и ее исследовательского праксиса.

1.Профессор кафедры всеобщей истории Казанского университета (1881–1904).

2.Смирнов И.Н. Историко(этнографические очерки «Черемисы», «Вотяки», «Пер( мяки», «Мордва».

3.Смирнов И.Н. Городские общины Далмации в X–XII вв. // Журнал Министер( ства народного просвещения. 1881. №4; Отношение Венеции к городским об( щинам Далмации с XII до половины XIV в. Казань, 1880. Вып.1;Отношения Венеции к городским общинам Далмации с 1358 по 1573 г. // Уч.зап. Казан. ун( та. Казань, 1884. Вып.2.

4.Национальный архив Республики Татарстан. Ф.92. Оп.1. Д.20377. Л.211.

5.Россия: Энциклопедический словарь / Издатели: Ф.А. Брокгауз и И.А. Ефрон). Л., 1991. С.445.

359

6.Петровский Н. О трудах И.Н. Смирнова по славистике // Уч.зап. Казан. ун(та. Казань, 1904. Кн. 9. С.42.

7.Смирнов И.Н. Вотяки. Историко(этнографический очерк. Казань, 1890. С.II.

8.Анучин Д.Н. Рец. На кн.: И.Н. Смирнов. Восточные финны. СПб., 1898, С.2.

9.Богаевский П. Рец. На кн.: И.Н. Смирнов. Вотяки. Историко(этнографический очерк. Казань, 1890. // Этнографическое обозрение. 1890. №1. С.216.

10.Наибольшей критике подвергается лингвистический метод И.Н. Смирнова, использованный им для реконструкции древней истории финно(угорских на( родов.

11.Народы Поволжья и Приуралья. Коми(зыряне, коми(пермяки. Марийцы. Мор( два. Удмурты. М., 2000.

12.Вышитая одежда удмуртов XIX–XX вв. Каталог коллекции. Ленинград, 1987.

13.Смирнов И.Н. Задачи и значение местной этнографии. Казань, 1891.

14.Смирнов И.Н. Значение урало(алтайских племен в образовании и истории рус( ской народности // Вестник и библиотека самообразования. 1903. №34; 35.

15.Там же. №34. С.3515.

16.Там же. №34. С.1383.

17.Там же. №34. С.1383.

18.Там же. №35, С.1455.

19.Там же. №34, С.1382.

20.Там же. С.1384.

М.М.Чореф

(Нижневартовск)

К биографии А.Л. Бертье Делагарда: его роль в атрибуции «Надписи Зинона»

Уже более двух веков специалисты(ученые стремятся разгадать тайны древнего Крыма. За долгий период изучения удалось выработать массу прав( доподобных гипотез, а так же выявить множество фактов, приближающих выяснение столь желанной истины. Но, как ни странно, наибольший вклад в исследование истории Крыма внес не профессиональный историк или ар( хеолог, а инженер А.Л. Бертье(Делагард (1842–1920). Именно поэтому он был удостоен почетного прозвища «Патриарх крымоведения».

Александр Львович родился в Севастополе в семье морского офицера. В 1853 г. он потерял мать. Вскоре отец отдал его в Брест(Литовский кадет( ский корпус. Там в течение шести лет юноша осваивал азы военной науки [1]. Побывать в родном Севастополе ему удалось только в 1858 г. Позже он писал Н.П. Кондакову: «Мое детство и юность воспитаны на близком зна( комстве с поражением России и гибелью родного города в Крымскую ком( панию, чего я не мог ни забыть, ни простить никогда» [2]. В том же 1858 г. за успехи в учебе А.Л. Бертье(Делагард был переведен в Санкт(Петербур( гское Константиновское военное училище, которое и закончил с отличи( ем в 1860 г. Выпускник получил чин поручика и был направлен в 53(й Во( лынский пехотный полк. В том же году он поступил в Инженерную акаде(

360