uchebniki_ofitserova / разная литература / Сборник_Историк и его эпоха

жанно и взвешенно подходить к оценкам любых событий, заканчивая уча( стием в общественно(политических инициативах, что определило опти( мизм одних (М.К. Любавский, А.Е. Пресняков, С.Ф. Платонов, Н.И. Каре( ев, Е.В. Тарле) и склонность к драматизации происходящего других (Ю.В. Готье, С.Б. Веселовский), обусловливали поведение историков.

Изначально «русская смута» привела к минимизации творческой дея( тельности дореволюционных историков. «Я совершенно не могу работать научно, — писал в своем дневнике С.Б. Веселовский — Время проходит изо дня в день бессмысленно и бесплодно. Все мысли и силы сосредоточе( ны на том, чтобы быть сытым, не заболеть и поддержать свою семью» [3]. Ему вторил Ю.В. Готье: «Воздержание от дела остается главным занятием русского человека» [4]. Подобные настроения встречаем и в его перепис( ке, где ученый сетует, что жизнь превратилась в борьбу «из(за куска хлеба, а ученая деятельность сведена до минимума. Это теперь роскошь, за кото( рую все же цепляешься всеми силами. Вместо университетского препода( вания — общий стихийный кабак» [5].

Вэтот период изменившиеся условия жизни сказались на бытовой по( вседневности академической среды, актуализировав для ее представите( лей вопросы выживания и борьбы за существование, к решению которых многие оказались не готовы. По дневникам С.Б. Веселовского при описа( нии внешнего облика историков рисуется ужасающая картина нищеты и отчаяния: «Все ходят и держат себя, как приговоренные к медленной, но неминуемой смерти. Некоторые поддерживают еще с трудом свой туалет, но другие уже не скрывают своей нужды и полного упадка духа» [6].

Востальных аспектах жизни, особенно профессиональной сфере, чет( ко прослеживается поведенческая стратегия возврата к прошлому, стрем( ление сохранить дореволюционные традиции официального научного и неформального общения. Сознательное окружение себя антуражем про( шлой жизни означало поиск определенной жизненной константы, опора на которую позволила историкам «старой школы» не потерять ценност( ные установки, приобретенные на формирующем этапе творчества, и удер( жаться в столь стремительно меняющейся действительности. Именно в этот период большинство историков «старой школы» оказались перед выбо( ром своего дальнейшего пути. Они выбирали между тремя поведенчески( ми стратегиями. Первая — внешняя эмиграция, которая оценивалась «рав( носильно осуждению себя на пожизненное одиночество». Вторая — «ос( таться в прежней среде, но оставить всякую мысль о научной работе, об аскетизме работника науки и направить все свои силы и образование на материальное обеспечение». Наконец, третья состояла «в возможности жизни среди народа и прежней научной работы» [7].

Даже в самый тяжелый период, переживаемый рядовыми россиянами как катастрофа, представители исторического сообщества демонстриро( вали различные поведенческие стратеги. Петербургские историки, в отли( чие от москвичей, более целенаправленно стремились вписаться в новую

301

атмосферу российской жизни, приняв основные условия советской дей( ствительности. Не случайно Ю.В. Готье в своем дневнике (декабрь 1918 г.) зафиксировал после одной из встреч с петербуржцами А.Е. Пресняковым и М.А. Полиевктовым «разницу в психологии Петербурга и Москвы»: «Они легче приспособляются к РСФСР и оптимистичнее смотрят на настоящее, чем мы». Вопрос о причинах «приспособляемости» петербуржцев волно( вал Ю.В. Готье не раз. В 1918 г. их позицию московский историк пытался объяснить «не то наследием Питерской бюрократичности, не то каким(то налетом эсэровщины, уживающейся с тем же бюрократическим духом быв( шей столицы» [8]. Побывав в Петрограде в 1920 г., он вновь отмечает, что историки здесь «живут тверже и бодрее, чем наши москвичи; у них нет маразма, который овладел почти всеми нами» [9]. После очередного при( езда в «северную Пальмиру» в 1921 г., историк отметил: «Настроение лю( дей, которых я видел, более деловое и спокойное; дышат легче, работают больше и лучше, чем мы» [10]. Летом 1922 г. он еще раз подтвердил свой настрой в письме И.Ф. Рыбакову: «В Петрограде во многих отношениях даже лучше, чем в Москве. И научная жизнь там течет, вдали от столичных бурь нормальнее, а издавать что(либо возможно только в Петрограде. В последнее время часто бываю там, и там мне очень нравится» [11].

Причины различия ситуаций Ю.В. Готье видел в многочисленных вы( годах отдаления бывшей столицы от новой власти. Удаленность петербур( гских историков от Москвы, по его мнению, содействовала тому, что боль( шевики их меньше «теребили». Этим же он объяснял и возможность печа( таться, что было «немыслимо» в Москве, лучшее обеспечение петербурж( цев продовольственными пайками, а также общее состояние бывшей сто( лицы, сохранившей облик наиболее цивилизованного из русских городов. Он же заметил, что, поскольку Петроград оставался большим культурным центром, постольку «большевики не могут обращаться с петроградской буржуазной интеллигенцией так, как они это делают в провинции» [12]. Под провинцией, вероятно, он имел в виду и Москву, где в 1918–1919 гг. прокатилась целая волна арестов историков. Наиболее «крупный улов» ученых чекистам удалось взять в сентябре 1919 г. [13].

В сознании историков заботы, связанные с физическим выживанием, перемешивались с размышлениями по поводу дальнейшей профессиональ( ной деятельности. В одном из писем М.М. Богословский дает советы о месте дальнейшей научной работы коллеге по историческому цеху И.Ф. Рыба( кову. Рыбаков рассматривал три варианта: Харьков, где располагался «ста( рый, имеющий традиции университет», Нежин, где давалась «возможность продолжительных командировок в Москву» для работы в архивах, и про( винциальная Полтава, которая рассматривалась на равных с более при( влекательными в научном плане центрами из(за того, что могла обеспе( чить «на голодное время в продовольственном смысле» [14].

Начиная приблизительно с 1922 г., в связи с укреплением советской вла( сти и примирением общества с ней, происходит постепенная интенсифика(

302

ция научной жизни историков, выход из состояния анабиоза, возвращение к прежним планам и занятиям. Практически каждый представитель поко( ления историков «старой школы» определился с выбором дальнейшего жизненного пути. Часть историков покинула страну, большинство оставших( ся начали «вживаться» в новую систему советской высшей школы и науки. В 1920(е гг. историки «старой школы» только выходили на пик своей твор( ческой формы, были полны сил, идей и замыслов, поэтому после состояния шока, пришедшегося на годы революции и Гражданской войны, они законо( мерно активизировали свою деятельность на сугубо научном поприще. В этот период усиливается сотрудничество историков с советской властью, которая еще не сформировала собственные научные кадры.

Именно начало 1920(х гг. стало одним из самых продуктивных перио( дов в развитии российской науки: с неимоверной быстротой открываются новые научные центры, многие ученые, с неудавшейся карьерой в дорево( люционных университетах, становятся профессорами, заведующими ка( федрами, руководителями научно(исследовательских учреждений [15].

Конечно, социально(гуманитарные науки уже испытывали на себе боль( шое давление со стороны власти, пытавшейся подвергнуть их регулирова( нию с идеологических позиций. Она же предприняла ряд усилий по ста( новлению историков нового типа — «историков(марксистов», которые ста( ли приходить на смену генерации историков «старой школы». Однако смена одного поколения другим происходила в рамках конкурентной борьбы между их представителями. Академик Б.А. Рыбаков, рассуждая о климате, царившем в исторической науке тех лет, констатировал, что «это была эпоха широкого грандиозного поиска», который, к сожалению, все более попа( дал под идеологический пресс: «Выступления на дискуссиях не публико( вались, и единственным источником оказывались воспоминания о слы( шанном докладе, о бурных прениях и темпераментных репликах» [16].

К концу 1920(х гг. внутринаучные конфликты обострились. Они при( обрели не только межпоколенный, но и межличностный характер (С.Ф. Платонов и М.Н. Покровский). В основе конфликтов лежала борьба за легитимность научного статуса, обладание реальной академической влас( тью. Их специфичной чертой стала опора на административный ресурс, результатом чего стало, например, «Академическое дело».

Наконец, к середине 1930(х гг. начинается этап «спокойного» развития науки, без резких перепадов и стрессов, завершившийся формированием советской академической культуры, в которую довольно успешно интег( рировались и историки «старой школы». Данная система стала отражени( ем своеобразного социального контракта, «большой сделкой» между влас( тью и учеными [17]. На этом этапе можно выделить две крайние поведен( ческие стратегии у историков «старой школы»: они либо подчиняются со( ветским догмам и принимают правила игры, навязанные политикой, полу( чая за это ряд льгот и привилегий, либо используют уже привычный меха( низм «внутренней эмиграции», переключаясь на второстепенные виды

303

деятельности и не надеясь на публикации. У историков, выбравших вто( рую стратегию, происходило замыкание на научных занятиях, которое можно расценивать как постановку щита от действительности.

1.Бурдье П. Клиническая социология поля науки // Социоанализ Пьера Бурдье. М.; СПб., 2001. С.52.

2.Нора П. Поколение как место памяти // Новое литературное обозрение. 1998. №2. С.53–54.

3.Веселовский С.Б. Дневники 1915–1923, 1944 гг. // Вопросы истории. 2000. №8. С.96.

4.Готье Ю.В. Мои заметки. М., 1997. С.33.

5.Научно(исследовательский отдел рукописей Российской государственной биб( лиотеки (далее — НИОР РГБ). Ф.714. К.3. Ед.хр.4. Л.3, 3об (Письма Ю.В. Готье

кИ. Ф. Рыбакову. 1922 г.).

6.Веселовский С.Б. Указ.соч. С.87.

7.Веселовский С.Б. Указ.соч. С.98.

8.Готье Ю.В. Указ.соч. С.202(203.

9.Там же. С.404–408.

10.Там же. С.464.

11.НИОР РГБ. Ф.714. К.3. Ед.хр.4. Л.1об.

12.Там же.

13.Готье Ю.В. Указ.соч. С.308(309. Этот же случай — арест «высококультурной ком( пании» в доме Д.М. Петрушевского и ее пребывание в Бутырской тюрьме — под( робно описал В.С. Веселовский, отец которого (Степан Борисович Веселовс( кий), см.: Из старых тетрадей. С.Б. Веселовский. Страницы из дневников 1917– 1923. В.С. Веселовский. Встречи с И.А. Буниным. Итоги революции и Граждан( ской войны. М., 2004. С.60(62.

14.НИОР РГБ). Ф.714. К.3. Ед.хр.3. Л.3об–4об.

15.Бастракова М.С. Становление советской системы организации науки (1917– 1922). М., 1973; Александров Д. Послесловие. Немецкие мандарины и уроки срав( нительной истории // Рингер Ф. Закат немецких мандаринов: Академическое сообщество в Германии, 1890–1933 / Пер. с англ. Е. Канищевой и П. Гольдина. М., 2008. С.623–624.

16.Рыбаков Б.А. Учитель многих // Исследования по истории и историографии фе( одализма. К 100(летию со дня рождения академика Б. Д. Грекова. М., 1982. С.117.

17.Паперный В. Культура Два. М., 1996; Александров Д. Указ. соч. С.593 — 632.

О.И. Зезегова

(Сыктывкар)

Трансформация «бывших» в «своих» (по дневниковым записям В.В. Бирюковича)

В судьбах представителей так называемой буржуазной («бывшей») ин( теллигенции, лишенной привычного социального положения, как в зерка( ле отразились политические и социально(экономические проблемы пос( лереволюционной России, особенности формирования нового общества и новой советской («своей») интеллигенции.

304

Некоторые аспекты этой проблемы затрагивались отечественными ис( ториками, однако в центре их внимания оказывались не люди, а социаль( но(политические и экономические категории. Особенно популярны были исследования об «использовании» «старых» чиновников и буржуазных специалистов на советской службе, «перевоспитание» интеллигенции [1]. Жизненное пространство «бывшей» интеллигенции, ее отношение к Ок( тябрьской революции, социальные связи и коммуникации, способы врас( тания в советское общество, по большому счету, оставались за пределами научных изысканий отечественных историков. Новая волна исследований пришлась на середину 1990(х гг., когда дореволюционной интеллигенции стала приписываться «врожденная порядочность» [2]. От подобной мифо( логизации стали отходить только в начале века нынешнего [3].

В предложенной статье на основе уникального источника — дневника молодого представителя «старой» интеллигенции В.В. Бирюковича — ре( конструируются условия повседневной жизни, отношение к событиям 1917 г., способы адаптации к новым социально(экономическим и полити( ческим реалиям и пути интеграции в советское общество. Историку поне( воле суждено было стать связующим звеном между «старой» буржуазной и «новой» марксистской школами.

Несколько слов о дневнике и его авторе. В.В. Бирюкович (1893–1954)

— отечественный историк, ученик Н.И. Кареева, в богатый на события 1917 г. оканчивает историко(филологический факультет Санкт(Петербург( ского университета, находит себя в трансформировавшемся обществе бла( годаря педагогической работе. В 1920 г. он начинает преподавать в Воен( но(политическом инструкторском институте (с 1925 г. — Военно(полити( ческая академия), с которым связывает профессиональную судьбу: придя работать лектором, в 1940 г. становится профессором, возглавляет кафед( ру всеобщей истории, получает военное звание полковника, его представ( ляют к генеральскому чину. О высоком социальном статусе ученого сви( детельствует письмо его соседа, известного историка А.А. Чернобаева, в то время ученика средней школы: «С В.В. Бирюковичем мы жили в одном подъезде (ул. Писцовая, д. 16(а), он на 4(ом этаже, мы на 8(ом... У него была служебная машина «Победа» и личный водитель; после ухода В.В. из Военно(политической академии, где он был начальником кафедры, води( тель продолжал работать у Бирюковича» [4]. В 1950 г. профессор возглав( ляет один из самых сложных и опасных секторов (здесь случались не только увольнения, но и аресты [5]) — сектор новейшей истории в ИИ АН СССР.

Попытаемся проследить, как происходила трансформация на основе дневника. Первая запись в нем появилась в год окончания университета — 10 июня 1917 г., 23 мая 1924 г. дневник прерывается. Исторический источ( ник представляет собой тонкие тетрадки в линейку, положенные в твер( дый переплет. Именно в таком виде он попал в руки известного америка( ниста, д.и.н. И.А. Белявской [6], ученицы В.В. Бирюковича. Записи распо( ложены хаотично, при подшивке не была соблюдена хронология. Всего в

305

дневнике 134 страницы, нумерацию которых проставила наследница днев( никовых записок.

В дневнике молодой человек фиксирует глубокие философские разду( мья, мысли о людях, встреченных им. Первые заметки посвящены событи( ям Февраля 1917 г. и изменениям социального статуса интеллигента. Преж( де народнически настроенная интеллигенция именует рабочего «хамом» и все более отдаляется от него. Молодой ученый вскрывает причины «бездны между интеллигенцией и народом». Первая таится в разности культурных предпочтений: особый у каждой группы склад воззрений, нравственные ус( тои, отсутствие общего языка. Вторая и главная причина — поражение ин( теллигенции в экономической борьбе: «Уже с начала войны интеллигент стал... косо посматривать на физических тружеников: презрение к физичес( кому труду, которое было всегда в ненормальной степени присуще нашей интеллигенции, несмотря на народнические симпатии, разжигало теперь еще сильнее обиду побежденного в экономической борьбе интеллигента — и умственный труженик затаил тайную, но больную и все время раздражае( мую ненависть, презрение и зависть к физическому труженику. Стали пого( варивать с неодобрением о мастерах, догоняющих заработок до 12(ти тысяч, еще более чувствительно обижались на прислугу, требовавшую все больше( го и большего жалования — это уже прямо било по тощему карману»[7].

Интеллигент с «тощим карманом» рассуждает о событиях Февральс( кой революции, свержении самодержавия. Уже к августу 1917 г. он обна( руживает назревающий раскол в среде прогрессивного лагеря. По словам В.В. Бирюковича, «с первых дней революции обозначились два разных понимания переворота, было выкинуто два разных знамени. Под первое знамя встала наша революционная демократия, под второе — наши либе( ралы» [8]. Позитивное отношение к Февральской революции проявляет( ся в ее обозначении как «нашей революции» [9].

Оценка В.В. Бирюковичем Октябрьского переворота негативна, как и оценка его вождей. Троцкий и Ленин названы в дневнике «лилипутами мысли» с «крохотным блошиным кругозором», «фанатичными последова( телями глупенького узкого классового понимания великих культурных богатств человечества» [10]. Таким образом, судя по дневниковым запи( сям, В.В. Бирюкович не принимает власть большевиков. «Большевизм, — напишет он три года спустя, — враг всякого рода самоопределения, будь то личности и национальности. Он почитает себя обладателем абсолютной истины и сам определяет всех на одну коммунистическую мерку казар( менного социализма» [11]. Одновременно большевизм притягивает моло( дежь своей простотой и обещанием многого: «В основе большевизма ле( жит извечная и завершенная в себе идея о благе, понимаемом в смысле счастья масс, счастья большинства, счастья низших духом и господства этого блага над благом индивидуализма, над благом сильного, над его сча( стьем и эта простая и извечная идея много раз ярко вспыхивавшая на исто( рич.[еском] пути человечества, много раз затемнившаяся, но никогда не

306

угасавшая. Простота, цельность, законченность и над(индивидуальность большевистского идеала придают ему силу нравств.[енного] влияния, по( казателем которого служит впечатление, какое производит на моло( дежь» [12]. Представители интеллигенции, получившие буржуазное обра( зование, увлекаются его идеями: «Бубик. С. [13]... рассказывал мне с увле( чением об отряде коммунистов, которые жили между собою, как братья, деля все поровну и помогая друг другу во всем. Он не может сочувствовать большевизму в целом, но этот образ братьев(коммунистов, видимо, запал ему в душу» [14]. В.В. Бирюкович ищет «лекарство» «от убийственной за( разы большевизма» [15] в противопоставлении «еще более могуществен( ного образа грядущих завоеваний человеческого духа, достигаемых путем напряжения индивидуального и коллективного творческого духа, незави( симо от того ведет ли этот [путь — О.З.] к счастью людей или открывает перед ними путь испытаний и страдания» [16].

К душевным терзаниям молодого человека прибавились и бытовые: мать [17] потеряла работу в «Обществе Кожев[енных] заводчиков» [18], негде было жить [19], в стране царил голод. В поисках заработка В.В. Би( рюкович откликается на призыв властей «Ко всем учащим» и идет учи( тельствовать. В учительской среде В.В. Бирюкович обнаруживает ужас( нейшие вещи, вызванные голодом. Все помыслы интеллигенции заняты мыслями о еде («селедка, хлеб, опять хлеб, опять селедка, хороший суп из чечевицы в столовой там(то» [20]), и даже людоедство не пугает их теперь (Приведем слова одного из учителей: «Понимаете, прежде мне чудовищ( ной казалась мысль о человеческом мясе, а теперь, я не говорю, чтобы я согласился бы поесть его, но только мне человеч.[еское] мясо не представ( ляется уже таким отвратительным» [21]). Историк пишет: «В полутьме учительской, между уроками, вглядываешься в голодные измученные от холода фигуры учителей и видятся в них хищные и жалкие повадки пе( щерных людей, готовых передушить друг друга из(за куска пищи... Роди( на, свобода, культура, простая честь — расплылись, как мираж, осталось лязгущее зубами голодное животное» [22].

Проблемы выживания были связаны не только и не столько с голодом и материальными трудностями, сколько со столкновением в повседневности с репрессивными методами «перековки» «старой» интеллигенции. Чтобы как(то поддержать друг друга, молодые ученые создают кружки и объедине( ния. В.В. Бирюкович посещает семинарий Н.И. Кареева «Французская ра( ционалистическая и революционная идеология XVIII в.» [23], а также «Ис( торический кружок», созданные на почве научных интересов. Последний собирался по пятницам два раза в месяц в течение пяти лет, на квартире Н.С. Штакельберг, на заседаниях иногда присутствовали и профессора Е.В(

. Тарле, С.В. Рождественский, А.И. Заозерский [24]. Мыслями об одном из таких заседаний В.В. Бирюкович делится в дневнике: «И тут в беседе с яс( ностью предстал факт, что наша «единственная культурная и государствен( ная партия» не только не имеет общей идеологии, но и вообще еще не выра(

307

ботала никакого оригинального общественно(философского построения. В словах говоривших чувствовалось сознание необходимости использовать уроки прошлого и настоящего и найти прочную основу для будущего, найти источник для разрешения предстоящих почти непреодолимо трудных на( циональных задач. Уже это сознание, уже эта боязнь, чтобы «каждый сде( ланный шаг не исчез для нас безвозвратно», является симптомом духовного оздоровления» [25]. Кружок не миновал преследований со стороны новой власти, большинство его активных членов позже проходили по «Академи( ческому делу», В.В. Бирюковича, к счастью, эти события обошли стороной.

Неблагоприятную атмосферу, складывавшуюся в обществе, описывает еще один сюжет. В.В. Бирюкович узнает о самоубийстве одного из слуша( телей Зиновьевского университета и пытается выяснить его причины. «Крепкий четырехугольник» и «калмыцкий истукан» [26] (так называет В.В. Бирюкович своих собеседников) сообщают, что Романовский был «никудышный малый», «самоед», «плохой партиец». Данный случай — один из примеров того, что часто интеллигенты не могли найти себя в но( вом обществе. В.В. Бирюкович уверен, что гибель Романовского была не самоубийством, а убийством. «Но кто убийцы, — вот мысль не дающая по( коя молодому человеку. — Они одни сейчас в России вправе произносить приговор и убивать. Они — сильные» [27].

Попал ли В.В. Бирюкович под влияние марксистских идей, которые так рьяно критиковал в своих заметках, или подверг себя мимикрии под сло( жившиеся политические условия? Возможно, ответом служит однажды выс( казанная потаенная мысль: «Проклятая скрипка, она не в зале скрипит, она скрипит у меня в душе. Спрашивает печально — жил ли я смело? Боролся ли я, чтобы завоевать себя самого или погибнуть? И говорю я себе: я не муж( чина, а проститутка с ироничной усмешкой, с усмешкой, которая дарует са( мооправдание через презрение себя и других, всего мира» [28].

Таким образом, трансформация «бывших» в «своих» происходила раз( ными путями. Первые, не найдя опоры, покончили с собой, как Романовс( кий. Вторые, приняв «линию партии», не сходили с нее ни при каких об( стоятельствах, как «калмыцкий истукан» П.П. Щеголев. Третьи анализи( ровали марксистскую теорию, подвергали ее сомнению на заре ее повсеме( стного распространения, а позже восприняли ее идеи, отстаивая при этом принцип историчности и последовательности явлений и событий, избегая догматизма и схематизации (как В.В. Бирюкович).

1.Федюкин С.А. Привлечение буржуазной технической интеллигенции к социа( листическому строительству в СССР. М., 1960; Он же. Великий Октябрь и ин( теллигенция. Из истории вовлечения старой интеллигенции в строительство социализма. М., 1972; Советская интеллигенция. История формирования и рос( та. 1917 — 1965. М., 1968; Жиромская В.Б. Изменение социальной структуры советского общества. Октябрь 1917 — 1920. М., 1976; Иванова Л.В. Формирова( ние советской научной интеллигенции (1917 — 1927). М., 1980; Селунская В.М. Социальная структура советского общества. История и современность. М., 1987.

308

2.Шинкарчук С.А. Отражение политической конъюктуры в повседневной жизни населения России // Российская повседневность 1921 — 1941 гг.: новые подхо( ды. СПб, 1995. С.18, 27.

3.Смирнова Т.М. «Бывшие люди» Советской России: Стратегия выживания и пути интеграции. 1917 — 1936 гг. М., 2003.

4.Письмо А.А. Чернобаева В.П.Золотареву от 25.10.2001 г. // Личный архив В.П. ( Золотарева.

5.Зезегова О.И., Золотарев В.П. В.В. Бирюкович (1894 — 1954) // Новая и новей( шая история. М., 2001. №6. С.171(189.

6.Выражаю огромную благодарность И.А. Белявской за возможность работать с дневником, за передачу автору этой статьи бесценного источника в мае 2007 г.

7.Бирюкович В.В. Дневник: [рук.]. Пг., 1917(1924. Л.2(3.

8.Там же. Л.10 (Зап. 26.08.1917).

9.Бирюкович В.В. Дневник. Л. 12.

10.Там же. Л.45об. (Зап. 12.11.1917).

11.Там же. Л.35 (Зап. 26.07.1920).

12.Там же. Л.31об. (Зап. 21.08.1919).

13.Имена людей (почти всегда лишь инициалы) встречаются редко — всего 18 и зачастую не поддаются расшифровке, как в данном случае.

14.Там же. Л.31об. (Зап. 21.08.1919).

15.Там же. Л.44 (Зап. 12.11.1917).

16.Там же. Л.32 (Зап. 21.08.1919).

17.Эмма Альфонсовна Бирюкович, урожденная Фредерикс. В автобиографии В.В. ( Бирюкович указывал, что его мать была «дочерью инженера путей сообщения, при жизни мужа занималась домашним хозяйством и воспитывала детей, а после его смерти работала канцелярской служащей. А.М. Некрич, бывавший в гостях у В.В. ( Бирюковича, вспоминал: «Вместе с ним и его женой жила старушка(мать Влади( мира Владимировича. Она была очень стара, лет, наверное, под 90. Сына своего Владю [на самом деле дома его звали Вадя — О.З.] — единственного оставшегося в живых из ее детей — она любила безмерной любовью. Вл. Вл. относился к ней с трогательной заботой» (Некрич А.М. Отрешись от страха. Лондон, 1979. С.75).

18.Изменение в соотношении сил после Июльских дней заставило предпринимате( лей проводить более агрессивную политику, как на экономическом, так и на поли( тическом фронте. До июля закрывались в основном мелкие и средние промыш( ленные предприятия. В июле и августе директора многочисленных крупных пред( приятий, как государственных, так и частных, объявили о своем намерении их закрыть, в том числе и владельцы «Общества кожевенных заводчиков».

19.Семья (В.В.Бирюкович, его мать и брат Георгий) переезжает к брату матери Леониду Альфонсовичу Фредерикс. Эти события также описаны в дневнике В.В. Бирюковича (Зап. 09.07.1919).

20.Бирюкович В.В. Дневник. Л.73 (Зап. 23.12.1918).

21.Там же. Л. 73, об.

22.Там же. Л. 73.

23.Кареев Н.И. Прожитое и пережитое. Л., 1990. С.384.

24.Штакельберг Н.С. «Кружок молодых историков» и «Академическое дело» // In memoriam: ист. Сб. памяти Ф.Ф. Перченка. СПб., 1995. С.34(35.

25.Бирюкович В.В. Дневник. Л.62 (Зап. 24.06.1918).

26.Это Щеголев Павел Павлович (1903(1936) — ученик Н.И. Кареева, советский историк(марксист, профессор Ленинградского университета, специалист по ис(

309

тории французской буржуазной революции конца XVIII в. и по позднему за( падноевропейскому средневековью.

27.Бирюкович В.В. Дневник. Л.80 (Зап. 05.03.1924).

28.Там же. Л.4 (Зап. 16.07.1922).

Т.В. Павлова

(Сыктывкар)

Революции начала XX века в России

и исследовательский праксис Н.И. Кареева

Исследовательский праксис историка всегда обусловлен целым комп( лексом фактов. Несомненно, что эпоха, в которую ученый живет и работа( ет, побуждает его обратиться к изучению определенных проблем истории. Наследие ученого, историка, социолога Н.И. Кареева (1850–1931) ярко демонстрирует отражение эпохи начала XX в. в его исследовательской де( ятельности. В частности, речь идет о влиянии русских революций начала XX в. в России.

Напомним, что в годы Первой русской революции 1905–1907 гг. в Рос( сийской империи начинают формироваться основы парламентаризма (Го( сударственная Дума). Февральская революция 1917 г. приводит к паде( нию монархии, а Октябрьская революция — к созданию нового государ( ственного строя. Во всех революциях правительство сталкивается с про( блемой формирования основ нового общественного порядка, который до( селе в России практически не имел примеров. Исследование опыта других стран в этой ситуации подходил бы как нельзя лучше.

Вэтой атмосфере историк, кадет, депутат Государственной Думы — Н.И. Кареев с энтузиазмом берется за продолжение изучения своей самой лю( бимой темы — Великой Французской революции. Франция XVIII в. заин( тересовала Кареева еще в студенческие годы. Его магистерская диссерта( ция была посвящена положению крестьян в этот период [1]. Темой же для докторской диссертации он мечтал взять рабочий вопрос во Франции в эпоху Великой революции. Но осуществлению этого замысла помешало отсутствие денежных средств у Кареева, что не позволило ему снова по( ехать в Париж и набрать материал по задуманной теме [2]. Осуществление замысла было отложено до лучших времен, которые настали лишь с окон( чанием Первой русской революции, способствовавшей увеличению инте( реса к вопросам местного самоуправления.

В1910–1911 гг. Н.И.Кареев совершил три поездки в Париж, а в 1914 г. (за две недели до объявления войны) — еще одну, где на износ работал в Нацио( нальной библиотеке и в Национальном архиве [3]. В своем письме В.А. Мя( котину от 13 января 1914 г. Он писал, что «когда 6(7 часов просидишь в архи( ве, как я это здесь делал каждый день, выписывая из документов целые стра( ницы, как(то уже потом не хотелось брать в руки перо» [4]. Но это стоило того: копаясь в документах революционной эпохи, он нашел огромный мате(

310