uchebniki_ofitserova / разная литература / Сборник_Историк и его эпоха

фиксировать внимание на том, что проблема изучения ислама сегодня при( сутствует и в материалах конференций, симпозиумов, «круглых столов», посвященных вопросам толерантности.

Как и советская деформация религиоведения, так и стремление объя( вить все религиозное поле ведомственным уделом верующих людей, оди( наково опасны для научного познания объекта. Тем более, что некоторые процессы, отмеченные в Уральском и Сибирском федеральных округах, проанализированные Р.А. Силантьевым, дали основание говорить о рас( коле в исламском сообществе региона, самими мусульманами тщательно скрываемом или игнорирумом. Конечно, никто не отнимает право размыш( лять о современности и у религиозных деятелей (что является симптома( тичным), но ни у кого нет приоритета.

Стремились разрушить некоторые мифы о периоде присоединения Сиби( ри и «исламском факторе» в этом процессе Д.Н. Верхотуров и Э. Карер дґАн( кос, но иногда весьма тенденциозно трактуя события, «творя собственные мифы».Так, Верхотуров полагал, что «поход Ермака был никому не нужен», а сам атаман думал «о присоединении к России, в последнюю очередь», а Карер дґАнкосполагала, что Россия унаследовала новгородские приобретения, но в течение еще почти века, преследуемая призраком монгольского ига, решала исламскую проблему. Было бы ошибочным считать, что создают мифы толь( ко европейские и отечественные ученые. Китайские историки работали в рам( ках традиционной парадигмы, рассматривая историю Сибири в контексте зах( ватнических войн России, направленные против Китая и его вассальных тер( риторий. Пример тому — труды Института Сибири Академии общественных наук китайской провинции Хэйлунцзян и др.

Тенденция выстраивания сибирских сюжетов по схеме, характерной для других регионов России, к сожалению, довольно часто присутствует в ра( ботах, посвященных региональным особенностям этой мировой религии. Видимо, это — болезнь роста сибирского исламоведения, которую необхо( димо преодолеть. И тогда станет понятно, что ислам в Западной Сибири не является испорченным, вульгаризированным, а сибирские мусульмане

— не язычники.

Проанализированная историография досоветского, советского и пост( советского периодов, безусловно, не охватывает всех публикаций, как, впро( чем, и явлений, поскольку это связано не только с религиозной, но и секу( лярной культурой края, иногда заимствовавшей некоторые религиозные формы, которые необходимо выявлять и структурировать. В целом же, необходимо заметить, что из(за разрозненности артефактов рано или по( здно перед учеными различных отраслей научного знания, занимающими( ся изучением явлений, связанных с исламской культурой в Западной Си( бири, встанет вопрос о необходимости их качественной и количественной систематизации, которые дают новые методики и технологии. Как замети( ла О.Н. Свиридовская: «Настоящему периоду развития научных знаний характерно постоянное увеличение объема информации. В этой ситуации

231

резко возрастает значение математических методов, так как они позволя( ют обрабатывать большие объемы данных, что дает возможность не зах( лебнуться в информационном потоке и принять к рассмотрению следую( щую волну информации, проанализировав предыдущую, или, как мини( мум, сумев систематизировать ее, т. е. создав качественную основу для даль( нейшего изучения» [13].

1.Советская историография. М., 1996; Россия в ХХ в. Судьбы исторической науки. М., 1996; Шейнфельд М. Б. Методологические дискуссии в отечественной ис( торической науке (60–90(е гг. ХХ в.). Красноярск, 2003.

2.Сибирские татары: история и современность: мат.науч.(практ.конф. Тобольск, 1990; Исламский вестник. 1993. №19. С.10–11.

3.Мусульмане в постсоветском пространстве (Материалы «круглого стола») // Россия и мусульманский мир. 1998. №3. С.51–52.

4.Бекмаханов Е. Казахстан в 20–40 гг. ХIХ в. Алма(Ата, 1992.

5.Дроздов В. А. Исламский мистицизм и его влияние на население СНГ. СПб., 1995. С.66; Малашенко А. В. Мусульманский мир СНГ. М., 1996. С.45.

6.Селезнев А. Г., Томилов Н. А. Некоторые проблемы изучения ислама в Сибири / / Ислам, общество и культура: мат.междунар.науч.конф. «Исламская цивилиза( ция в преддверии ХХI в. (К 600(летию ислама в Сибири)». Омск, 1994. С.127– 133; Томилов Н. А. Ислам и культура Сибири // Влияние ислама на культуру народов Сибири: мат.науч.(практ.конф., посв. 600(летию ислама в Сибири. Тю( мень, 1998. С.13–17; и др.

7.Соболев В. И. Распространение ислама в Сибири // Ислам, общество и культу( ра: мат.междунар.науч.конф. «Исламская цивилизация в преддверии ХХI в. (К 600(летию ислама в Сибири)». Омск, 1994. С.140–142.

8.Ахметова Ш. К. Глубина этнической памяти (к истории распространения исла( ма у омских казахов // Там же. С. 13–14.

9.Исхаков Д. М. Малоизученные аспекты становления этноса сибирских татар // Развитие межнациональных отношений и национально(культурного движения в Сибири: опыт, перспективы: мат.межрегион.науч.конф. Томск, 2002. С.32–40; Он же. К проблеме этнических и политических связей тюрок Западной Сибири и Волжско(Уральского региона в ХV в. // Тюркские народы: мат. V сиб. симп. «Культурное наследие народов Западной Сибири». Тобольск; Омск, 2002. С.173– 181; и др.

10.Абанеева А. З. Исламские традиции в жизни томскских татар // Ислам в куль( турном ландшафте России: история и современность: мат.конф. Томск, 2002. С.81–83; Гарифуллин И. Б. Кучум и ислам в Сибири. Влияние ислама на куль( туру народов Сибири: мат.науч.(практ.конф., посв. 600(летию ислама в Сибири. Тюмень, 1998. С.47–49; Садыков К. С., Хамитуллина З. С. Рухи т?рбия бир?д? халык ??м ислам дин йолаларыны? роле // Сулеймановские чтения: тез. науч.( практ. конф. Тюмень, 2004. С.97–98; и др.

11.Нестеров А. Г. Династия сибирских Шейбанидов // Тюркские народы: мат. V сиб. симп. «Культурное наследие народов Западной Сибири». Тобольск; Омск, 2002. С.205–214; Он же. Искерское княжество тайбугитов (XV–XVI вв.) // Си( бирские татары. Казань, 2002. С.17–23.

12.Олех Л. Г. История Сибири. Ростов н/Д; Новосибирск, 2005. С.77, 158, 167; и др.

232

13. Свиридовская О. Н. Некоторые аспекты математических методик изучения погребального обряда (по литературе 1960–1990(х гг.) // Археология Сибири: историография. Омск, 1995. Ч.2. С.45.

Е.В. Тихонова

(Москва)

«Фольк хистори» VS альтернативная история?

На протяжении советского периода российской истории тесная связь гуманитарных дисциплин с господствующим монистическим мировоззре( нием была вполне ординарным, повседневным явлением.

В постсоветскую эпоху в обществе всё чётче выкристаллизовывалось мнение, согласно которому коллекционирование фактов и абстрактный поиск истины сами по себе не являются достаточными основаниями для оправдания права науки на существование. Изменения, потрясшие наше государства в период коренной ломки привычного уклада жизни, позици( онировавшегося в течение ряда десятилетий в качестве единственно вер( ного, также привели и к коренной трансформации научной истории. Рас( пад СССР и формирование независимых государств на его территории потребовали создания новых официальных идеологических схем и, в час( тности, теоретических каркасов национально(государственной истории для каждого из них; это, в свою очередь, инициировало массовый прорыв на( ционалистических настроений в систему исторического знания.

Рубеж XX–XXI в., беспощадный в своём прагматизме, ещё больше ак( цен(туализировал скептические настроения относительно возможности познания истории. Всё чаще звучат утверждения о том, что бессмысленно искать различия между событиями прошлого и дискурсом, в котором они представлены; что историки не раскрывают прошлое, а, по сути, выдумы( вают, что исторические труды — всего лишь ещё один вид литературного творчества [1].

Осознав таящуюся в подобном подходе к истории опасность, академиче( ская историческая среда начала «крестовый поход» против «критиков». Но последним уже удалось главное — посеять среди простых людей и уче( ного сообщества дух сомнения в достоверности исторических знаний, ак( тивизировать потребность альтернативного познания событий прошлого.

Здесь нужно совершить краткий экскурс к возникновению и развитию та( кого направления в историческом исследовании, как «альтернативная исто( рия», рассматривающего исторический процесс с позиций сослагательного.

Первым известным нам альтернативно(историческим предположени( ем отметился еще древнеримский историк Тит Ливий в своей «Истории Рима от основания Города». В книге IX., написанной около 35 г. до н.э., несколько страниц были посвящены гипотетическому походу Александра Македонского на Рим в 323 г. до н.э., который, по Ливию, закончился бы полным разгромом великого завоевателя. Гегель также признавал

233

принципиальную многовариантность развития и вероятностный характер истории и даже специально ввел термин «размытой реальности», при ко( торой существует равная вероятность реализации всех возможных сцена( риев развития, заложенных в конкретной ситуации .

Первым автором полноценного научного труда в рамках альтернатив( ной истории стал знаменитый британский историк Дж. Тревельян, а его ещё более известный коллега по цеху — А. Тойнби — выступил со статьями «Если бы Александр не умер тогда...» и «Если бы Филипп и Артаксеркс уцелели...», будучи уже мировой величиной исторической науки. Этими нашумевшими работами Тойнби фактически и положил начато такому направлению в истории, как ретропрогнозирование. Еще один англичанин, Д.С. Скуайр, собрал различные публикации на эту тему и в 1931 г. выпус( тил первый такого рода сборник научно(популярных эссе «Если бы это все же случилось», среди авторов которого значились Г.К. Честертон и У. Черчилль. Труды Тревельяна, Тойнби и Скуайра и явились основанием для «научно(исторической альтернативы.

Академическая историческая наука долго относилась к альтернативной истории пренебрежительно, поскольку многие «альтернативно(историчес( кие» теории, противоречат не только имеющимся реальным фактам и ис( торической закономерности, но даже элементарному здравому смыслу. Расцвет «научно(исторической альтернативы» наступил после Второй мировой войны, когда мировое сообщество пыталось найти ответ на воп( рос: существовала ли возможность избежать военных действий? Посколь( ку традиционная наука была либо не готова, либо не способна дать подхо( дящие ответы, вариативность при написании вполне серьезных истори( ческих работ получала все более широкое распространение.

Издаваемые научные альтернативно(исторические работы приобретали всё большую популярность. Окончательно ретроспектива упрочила свои позиции благодаря американскому экономисту Р. Фогелю, после выхода в 1964 г. его ставшей скандально известной работы «Железные дороги и эконо( мический рост Америки: очерки по эконометрической истории» [2]. В американской исторической науке традиционно считалось, что массовое строительство железных дорог в XIX в. стало одной из главных причин столь энергичного экономического развития страны. Фогель же путем математи( ческих расчетов построил так называемую контрфактическую модель — ги( потетический вариант развития США, при котором вместо железных дорог основными средствами передвижения по американским просторам остались бы дилижансы и пароходы. Результат беспристрастных расчетов получился парадоксальным — реальный вклад железнодорожного строительства в раз( витие экономики оказался ничтожно мал (был равен национальному про( дукту США за несколько месяцев), а спрос на железные дороги был искус( ственно спровоцирован сталелитейными магнатами.

В 1974 г. Фогель выпустил книгу «Время на кресте. Экономика американского рабовладения», в которой убедительно доказывалось, что

234

к середине XIX в. американское рабство не изжило себя с хозяйственной точки зрения, как это было принято считать. Если брать только экономи( ческий аспект проблемы, при выращивании хлопка в условиях США оно оставалось бы рентабельным вплоть до появления в пятидесятые годы XX в. современных хлопкоуборочных комбайнов. В 1993 г. за свои исследова( ния ученый был удостоен Нобелевской премии по экономике. Хотя выво( ды Фогеля нашли одобрение далеко не у всех специалистов, главным ре( зультатом его работ стало коренное изменение взглядов научного сообще( ства на «альтернативу». Отныне ретропрогнозирование стало восприни( маться как составная часть серьезного направления исторической науки, т.н. «клиометрии» (историко(математических исследований).

Значительный вклад в фундирование ретропрогнозирования внесли и идеи известного бельгийского ученого, нобелевского лауреата в области химической физики И. Пригожина. Согласно разработанному им синер( гетическому подходу, развитие общества не является жестко предопреде( ленным. Наблюдается чередование периодов эволюции, когда вектор раз( вития общества изменить невозможно. Предметом ретропрогнозирования является изучение бифуркационных точек, неких ключевых моментов ис( тории, во время которых происходит выбор пути дальнейшего развития общества из различных альтернатив. Выбор в таких ситуациях практичес( ки всегда происходит в условиях неопределенности и неустойчивости ба( ланса социальных сил. Поэтому на бифуркацию могут повлиять абсолют( но, на первый взгляд, ничтожные и субъективные обстоятельства.

Отечественная историография встретила «альтернативность» развития общества весьма настороженно. Инфрастуктурная модель российской исторической науки и ее ролевая, функциональная установка в социуме советского периода резко отличались от их западных аналогов. С начала 1990(х гг. исторической науке России пришлось принять общие «правила игры». То же самое можно сказать и обо всей гуманитарной сфере. Адапта( ция исторической науки, во(первых, стала частью более масштабного про( цесса, затронувшего колоссальный сектор науки и культуры и, во(вторых, происходила не только в плане простого приспособления к политическим трансформациям в жизни страны: фактически понадобилось перестраи( вать состав и внутреннюю жизнь базовых структур научной истории под образцы, принятые в европейских и американских сообществах истори( ков. Если для западного мира функционирование значительной части гу( манитарной сферы в рамках массовой культуры — было уже привычным делом, то в России расслоение на производителей духовных ценностей для интеллектуальной элиты и для массового потребителя в среде гумани( тариев еще не было окончено. Недоверие российских учёных к «альтерна( тивной истории» связано ещё и с тем, что, несмотря на её официальное признание в Европе, окончательно как наука она еще не сформировалась. Отсутствует даже единое общепринятое название: кроме ретропрогнози( рования, используются термины «контрфактическая история», «экспери(

235

ментальная история», «ретроальтернативистика». Слабым местом ретроп( рогнозирования является также отсутствие четкой методологии научного исследования, при которой создание и анализ альтернативно(историчес( ких сценариев осуществлялся бы по общепринятым правилам, а не в зави( симости от творческой фантазии и личных пристрастий автора. Остро стоит и проблема реальности изначальных допущений «альтернативных» сценариев, то есть необходимость четко отличать реально возможные ва( рианты хода истории от нереальных. Зачастую, в ретроспективах наблю( дается преувеличение роли отдельных факторов возможного изменения истории. Несовершенна и внутренняя логичность «альтернатив»: рекон( струкция возможного хода событий должна определяться не богатством фантазии историка, а вытекать из исходного условного допущения. Объек( тивность оценки гипотетических событий слишком часто зависит не толь( ко от воображения, но и от идеологических предпочтений исследователя. Вероятность ретропрогнозов также весьма оспариваема. Суть ретропрог( нозирования заключается в предположении, что у реального хода истории есть альтернативные варианты, которые могли воплотиться в жизнь, но не воплотились. Однако множественность путей развития должна предпола( гаться и внутри альтернативного потока событий, причем число подобных сценариев может быть довольно многочисленным. Научный ре(тропрог( ноз должен содержать не только их наиболее полный перечень, но и срав( нительную оценку вероятности реализации. Автор же той, или иной аль( тернативы, доказав саму её принципиальную возможность, зачастую за( бывает о необходимости построения дальнейшего перечня вероятностных ретроспектив. Тем не менее, уже в советской научно(популярной литера( туре изредка встречались исследования альтернативного характера. Напри( мер, в книге «Апостол Сергей: Повесть о Сергее Муравьеве(Апостоле» известного советского историка Н. Эйдельмана был опубликован «альтер( нативный» — сценарий «Невозможный 1826 год» (гипотетическое разви( тие событий при победе восстания Черниговского полка) [3]. В 1980(е гг. ситуация улучшилась. В статье «Возможное и действительное и пробле( мы альтернативности в историческом развитии» И.Д. Ковальченко дал определение альтернативных ситуаций в истории, отметив, что игнориро( вание таких моментов обедняет наше представление об исторической ре( альности. В статье «Столыпинская аграрная реформа: Мифы и реальность» он сам построил несколько вариантных моделей развития крестьянских хозяйств России в начале XX в. [4]

В «смутные» 1990(е гг. фокус общественного внимания, сосредоточен( ный на увлечении мистицизмом и псевдоисторическими теориями, пре( допределил победоносное шествие околонаучных альтернативных теорий, тогда как истинно научные исследования альтернативного характера но( сили лишь эпизодический и локальный характер. Столь осторожное отно( шение к навеянному «духом времени» историческому подходу со стороны академической исторической среды, позволило носителям так называемо(

236

го жанра «нон(фикш» занять образовавшуюся нишу. Историческая пуб( лицистика в постсоветской России пользовалась и пока, к сожалению, пользуется намного большей популярностью, чем труды профессиональ( ных ученых(историков. Стоит вспомнить, к примеру, книги И. Бунича, В. Суворова, Э. Радзинского или А. Бушкова. Появился даже специальный термин для обозначения сочинений подобного рода — «фольк(хистори» (история для народа). К числу основных направлений фольк(хистори обыч( но относят: беллетризированные биографии и версии исторических собы( тий; «новую хронологию» академика А.Т. Фоменко и его школы; на( ционалистические, или «самостийные» варианты истории; конспирологи( ческую историю (история тайн и заговоров), криптоисторию.

Научная история скептически встретила первые работы в рамках данно( го направления, которое, меж тем, становилось всё более востребованным обществом. Расцвет «фольк(хистори» вынудил ряд маститых историков выступить с вполне обоснованной критикой на неумелые потуги многих «альтернативщи(ков» от литературы, пытавшихся позиционировать напи( санное ими занимательное чтиво как обоснованные научные концепции. Наибольшее негодование академической исторической среды вызвала «Но( вая хронология» Фоменко, которая поставила под сомнение святая святых традиционной исторической науки — хронологию событий мировой исто( рии. Один из основных теоретических постулатов хронологов — принцип «неумножения сущностей». Те исторические сущности, которые представ( ляются им лишними, ненужными и неправильными, фоменковцы объявля( ют мнимыми или фантомными. В число таких «лишних» сущностей вошла едва ли не большая часть традиционной истории человечества.

Фольк(хистори представляет собой реальную опасность для научной истории, поскольку сама претендует на роль источника для всех прочих секторов исторического знания. Связь с этими секторами означает для научной истории связь с обществом, а вытеснение ее из названного ком( муникативного пространства лишает смысла формулу «общественная дис( циплина»: историческая наука оказывается уделом изолированной от глав( ных информационных потоков социума секты профессионалов. Возник( новение империи «фольк(хистори», в сущности, отражает социальный ас( пект медленного погружения большой части системы исторического зна( ния в среду массовой культуры. Поскольку в общественном сознании Рос( сии роль творца в этой среде на данный момент оценивается не слишком высоко, ее представитель (представитель фольк(хистори, например) стре( мится всеми силами доказать, что он причастен к «высокой» культуре и науке; те, кто к ней действительно причастны, инстинктивно отталкиваются от подобного соседства. Но с финансовой точки зрения более крепкий мир массовой культуры дает в таком столкновении больше возможностей. По( этому вместо естественного разделения социальных функций между дву( мя различными ветвями сообщества гуманитариев происходит агрессив( ное вытеснение элитарной культуры и в том числе фундаментальной на(

237

учной истории с ее естественных позиций. На протяжении нескольких лет фольк(хистори не встречала фактически никакого отпора и превратилась в значительный компонент общественной мысли. Этот компонент мощно влияет и будет влиять на массовые представления о прошлом, на програм( мы учебных заведений, на историческую беллетристику.

Осознание той опасности, которую несет в себе фольк(хистори для обще( ства, в целом, и системы исторического знания, в частности, должно привести к активным практическим действиям против роста этой глобальной химеры.

1.Баллод А. Восемь ножей в спину науке, которая называется «историей». [Элект( ронный ресурс; режим доступа]: www.netslova.ru/balod/8n.html.

2.Fogel R. Railroads and American economic growth: essays in econometric history. Baltimore, 1964.

3.Эйдельман Н.Я. Апостол Сергей: повесть о Сергее Муравьеве(Апостоле. М., 1975.

4.Ковальченко И.Д. Столыпинская аграрная реформа: мифы и реальность. [Элек( тронный ресурс; режим доступа]: scepsis.ru/library/id_2007.html.

И.И. Кротт (Омск)

Возможности вероятностно смыслового подхода при изучении историографических теоретических систем

исторического знания

Практика современных историографических исследований полна при( меров того, что их авторы при анализе теорий и концепций исторического развития не стремятся открыто декларировать собственные методологи( ческие основания, явно поверхностно аргументируют правомерность того или иного подхода. На наш взгляд, обусловлено это тем, что множествен( ность теорий и существенные различия в методологическом инструмента( рии анализируемых трудов создают порой непреодолимые сложности для занятия историографом нейтральной позиции в отношении всех элемен( тов совокупного объекта изучения. Особенно трудно бывает осуществить полноценный сравнительный анализ теорий и концепций, выработанных на основе взаимоисключающих друг друга методологических подходов.

Вместе с тем, существует масса методологических проблем, касающих( ся как онтологии, так и гносеологии исторического процесса. В эпистемо( логии значительные проблемы порождены противоречиями между тенден( цией к усилению методологического плюрализма, разнообразия типов ис( торической культуры и все более осознаваемой историками необходимос( тью разработки универсального когнитивного аппарата, позволяющего формировать общую позицию по отношению к исторической действитель( ности с учетом множеств теоретических схем, по(разному ее выражающих.

Решение данной задачи предполагает наличие универсального научно( го языка, призванного адекватно описывать и подводить «общий знамена( тель» под значения и смыслы, заложенные в различных историографичес(

238

ких системах. Эта потребность предопределила направление и конкрет( ный результат исследовательских усилий многих ученых.

Поиски подобного универсального когнитивного аппарата в отечествен( ной гуманитаристике начались еще в советскую эпоху, но, по понятным причинам, оказались односторонне ориентированными, нередко отвергав( шими изначально ценные в научном отношении подходы и достижения немарксистской теоретической мысли. Методологический плюрализм, характерный для последних десятилетий развития отечественной истори( ческой науки, по(новому актуализирует обозначенную проблему.

Омский историк О.Г. Дука предложил в качестве возможного варианта ее разрешения разработанный им так называемый «вероятностно(смысло( вой подход» [1]. Проанализировав комплекс работ своих предшественни( ков, О.Г. Дука пришел к справедливому выводу об отсутствии на сегод( няшний день в трудах по теории и методологии исторического исследова( ния удовлетворительного ответа на вопросы, поставленные современным развитием научного знания. Свой собственный подход автор создал на ос( нове синтеза идей семиотики, герменевтики и вероятностной логики. Он убедительно обосновал необходимость учета и использования достиже( ний именно этих областей гуманитарного знания, как соотносящихся с современным состоянием в развитии историографических систем и позво( ляющих последовательно и эффективно осуществлять интерпретацию те( орий и концепций исторического процесса. О.Г. Дука четко формулирует теоретические основы разработанного им вероятностно(смыслового под( хода, а также последовательность действий по реализации последнего.

Суть вероятностно(смыслового подхода О.Г. Дуки состоит в следую( щем. Историческое пространство рассматривается им как пространство се( мантическое, то есть заполненное смыслами — раскрытыми и нераскры( тыми. Понятие смысла при этом трактуется как субъективная ценностная значимость. Каждая смысловая единица (понятие, образ, представление, факт(знание) рассматривается как понятие с размытым смысловым содер( жанием. Целью познания истории с позиций вероятностно(смыслового подхода является понимание — уяснение смыслов. Поэтому процесс исто( рического познания рассматривается О.Г. Дукой как «процесс интерпре( тации и ре(интерпретации смысла истории» [2].

Интерпретация осуществляется посредством априорного вероятност( ного приписывания смыслов понятиям. Вероятностная мера при этом за( дается фильтрами предпочтения — теми или иными идеями, принципами и другими критериями истины, которых придерживается интерпретатор. Появление конкретных фильтров предпочтения в процессе познания но( сит преимущественно спонтанный характер.

Результатом познания является конструирование вероятностно упоря( доченных смысловых структур — исторических теоретических систем.. По( скольку вероятностная логика не знает закона исключения третьего, то ин( терпретации не подразделяются на истинные и ложные. Истина признает(

239

ся как бы «распределенной» между всеми вероятностно упорядоченными структурами. Интерпретации рассматриваются как равноценные в эпис( темологическом отношении срезы в видении объекта. Не является исклю( чением и обобщающая интерпретация истории. За ней признается лишь одно преимущество — большая разъяснительная сила [3].

С позиций вероятностно(смыслового подхода историком была разра( ботана концепция исторического процесса. Ее системообразующим ком( понентом стало понятие «эпистемологического образа». Эпистемологичес( кие образы — это своеобразные, многокатегориальные семиотические го( меостазы — смысловые единицы сознания, характеризующие фундамен( тальные свойства окружающей действительности. С одной стороны, они представляют собой емкую форму репрезентации окружающей действи( тельности, с другой — играют роль фильтров предпочтений в интерпрета( ции исторической действительности [4]. Анализ процесса познания с по( зиций вероятностно(смыслового подхода позволил О.Г. Дуке выяснить гносеологическую природу вероятностного содержания исторических зна( ний. Автор выяснил, «что познавательные ситуации, порождающие это содержание исторических знаний и предусматривающие осуществление процедуры вероятностного взвешивания смыслов, возникают и на имма( нентном, и на оценочном уровне изучения прошлого. Но решающее значе( ние имеет в этом смысле процедура ценностного обоснования знания» [5].

Анализ содержания эпистемологических образов научной рациональ( ности, научной истины, исторического времени, исторического простран( ства, исторического процесса подтверждает этот вывод. О.Г.Дука указыва( ет, что конкретными факторами, обусловливающими многозначный, ве( роятностный характер исторических знаний в процессе интерпретации, являются главным образом ценностные компоненты их содержания [6].

Вероятностно(смысловой подход, предложенный О.Г. Дукой, можно представить в форме трехэтапной исследовательской технологии. На пер( вом ее этапе теории и концепции исторического процесса анализируются с позиций семиотики — как знаковые системы. Этот анализ позволяет, с од( ной стороны, выделить в содержании теорий и концепций их «смысловое ядро», а с другой — классифицировать теории и концепции на три динами( ческие логико(семиотические группы — по парадигмам научного истори( ческого мышления: классическую, неклассическую и постнеклассическую.

На втором этапе объектами анализа становятся планы значения теорий и концепций. Здесь исследователь использует как «метаязык второго прибли( жения» понятийный аппарат герменевтики, трактуя понимание как интер( претацию, приписывание описываемым историческим явлениям определен( ного смыслового значения в соответствии с особенностями мировоззрения.

На третьем этапе осуществляется сравнительный анализ смыслового со( держания теорий и концепций, рассматриваемых как различные интерпре( тации смысла истории с позиций вероятностной логики — как равнознач( ные в эпистемологическом отношении срезы исторической действительно(

240