uchebniki_ofitserova / разная литература / Сборник_Историк и его эпоха

ли тот или иной летописный свод, исходя из своей приверженности к той или иной идейной парадигме. Дореволюционные авторы черпали факты из ис( точника, создавая историю монархии, ученые советского периода изобража( ли картину московско(казанских отношений, используя сведения, прошед( шие через фильтр марксистской теории, а историки постсоветского времени иногда уходили в историографические крайности под влиянием политичес( кой конъюнктуры или социокультурных предрассудков.

В основе полемики наших предшественников, скорее всего, лежит раз( личие идейных принципов, с которыми ученые подошли к изучению по( ставленного вопроса. О.М. Медушевская и М.Ф. Румянцева выделили два основных подхода. Задача первого — «моделирование… единственно воз( можного прошлого», то есть реконструкция объективной картины исто( рической действительности, а цель второго — «понять человека прошлого и через него окружающий его мир». По их мнению, сторонники первого подхода объектом своего исследования считают историческую реальность, а приверженцы другого взгляда уверены в том, что «историческое прошлое есть совокупность его восприятий в сознании действовавших в этом про( шлом людей». Значит, «объект исторического познания есть то, в чем это сознание и порожденное им действие объективизировалось, то есть исто( рический источник (продукт культуры, в отличие от продута природы), определяемый как реализованный продукт человеческой психики» [2].

Наши предшественники работали, следуя установкам именно первой, объективистско(позитивистской парадигмы. Они признавали инвариант( ность исторического прошлого, однако в источниках это прошлое отраже( но неодинаково, а временами и противоречиво, что вынуждало подчас пре( небрежительно относиться к известиям одних летописей и считать за прав( дивые сообщения других сводов. Критерием достоверности были личные убеждения ученых. Необходимо отметить, что подобный подход к изуче( нию прошлого создает множество трудностей на пути к пониманию источ( ника и делает историографический диспут сизифовым трудом.

Практически все вышеупомянутые авторы имели схожий исследова( тельский подход: они пытались изобразить картину исторической действи( тельности, то есть описать, «как это было на самом деле». При этом источ( ник воспринимался ими как хранилище фактов, которые можно выделить с помощью критического метода. Под критикой источника понималось вычленение «правдоподобных фактов», очищение источника от явно на( думанных «уточнений» летописцев. Главным критерием такого анализа считался «здравый смысл» — рационалистические убеждения ученого, спо( собные отделить факт от вымысла. В основе «здравого смысла», по словам М. Блока, лежат наблюдения, возведенные в ранг вечных истин, неизбеж( но берущиеся «из очень краткого периода, а именно — нашего» [3]. «Здра( вый смысл» исходит из того, что с течением веков образ мышления не из( менился. Он проявляется в попытках исследователя объяснить действия человека минувшей эпохи логикой современности.

221

Между тем, новейшие исследования памятников древнерусской лите( ратуры показали, что летописные известия в большей степени отражают факты сознания книжников, нежели объективную историческую реаль( ность [4]. Русские средневековые авторы не столько пытались показать подлинную реальность, сколько стремились осмыслить историческую дан( ность через призму идей Священного Писания. Поэтому едва ли стоит го( ворить о возможности объективно реконструировать ход московско(казан( ских отношений. В связи с этим, в основе нашего изыскания лежит иной принцип научного анализа, согласно которому «источник — самоцель по( знания и единственная реальность, несущая в себе собственные и исчер( панные (т.е. самодостаточные) смыслы» [5]. Иначе говоря, наши усилия направлены на изучение картины московско(казанских отношений посред( ствам реконструкции летописной репрезентации событий. Разумеется, реализация настоящего подхода требует герменевтического анализа тек( стов, который даст иное прочтение источников и решит некоторые исто( риографические проблемы.

Одним из методов герменевтики является центонно(парафразный прин( цип текстологического анализа, который был апробирован на материалах раннего русского летописания И.Н. Данилевским. Согласно данной теории, летопись — сложное мозаичное произведение. Она состоит из набора ин( корпорированных в нее частей других произведений — прямых и косвен( ных цитат — центонов и парафразов. Выдержки из различных источников сохраняют смысл первоначального контекста, при этом они в своем новом, суммарном сочетании образуют новое семантическое поле, подчиненное за( мыслу летописания. Установив источник цитаты, можно определить ее пер( воначальный контекст, а также выявить роль и смысловую нагрузку заим( ствованного отрывка в произведении средневекового книжника [6].

Заметную часть летописания занимают центоны и парафразы из Свя( щенного Писания. «Библия, можно сказать, служила моделью восприятия мира…, соотнесение с библейскими событиями определяло вообще досто( верность, подлинность происходившего» [7]. Кроме того, русские книж( ники часто обращались к сюжетам византийских и древнерусских памят( ников, входивших в их интеллектуальный багаж. В результате, для реали( зации центонно(парафразного принципа, помимо анализа собственно ле( тописных известий, необходимо рассмотреть потенциальный круг идей( ных источников летописания.

Например, авторы нескольких летописных сводов XVI в., разъясняя при( чины московско(казанской войны 1487 г., привели рассказ о том, как казан( ский хан пригласил неугодных князей на пир и пытался учинить расправу над ними [8]. В данном случае книжники адресовали читателя к «Сказанию о преступлении рязанских князей», согласно которому князья Глеб и Кон( стантин, желая против «Божия смотрения» завладеть всей властью, в 1217 г. перебили своих братьев на пиру, уготовив себе муки вечные [9]. В результа( те, перед нами предстает не подлинный факт истории московско(казанских

222

отношений, а проявление иносказательности средневековой литературы. Таким путем создатели сводов подтверждают собственные рассуждения ссылкой на более древний источник и указывают на то, что казанский хан действовал против божьей воли, заслужив тем самым наказание.

Летописцы нередко прибегали и к устоявшимся лексическим оборотам, смысл которых можно выявить только в контексте древнерусского словоу( потребления. В подобных случаях также необходим герменевтический ана( лиз, задача которого состоит в том, чтобы объяснить смысл текста, исходя из мировоззренческих устоев его создателя. Установить значение лексичес( кого оборота можно, рассмотрев различные варианты его применения в ли( тературе того времени и выделив из них семантически наиболее близкие.

К примеру, автор Воскресенской летописи в рассказе о походе на Ка( зань 1506 г. записал, что русские войска бежали, будучи «никемъ же гони( ми греха ради нашихъ людей многихъ истеряша» [10]. Исследователи обыч( но обходили вопрос об интерпретации этого летописного известия и огра( ничивались словами, что поход был неудачен [11]. На самом деле, трудно понять, как крупные силы русских войск, под предводительством трех де( сятков именитых воевод, могли бежать, «никем же гоними», и понести тя( желые потери. Современная рациональность этого не объяснит.

Однако средневековый книжник имел вполне четкое представление о тех, кто, врагом не гонимый, бежит с поля боя. В книге Левит так характе( ризуются люди, ослушавшиеся Бога, не соблюдающие его заповедей: они «побегнутъ яко бежащии от рати, и падут ни кимже гоними» [12]. «Ни кем не гонимые» встречаются и в памятниках литературы Древней Руси. На( пример, «Повесть о нашествии хана Тохтамыша» содержит следующие наставления Всевышнего: «Аще хощете послушаете мене — блага земнаа снесте, и положю страх ваш на вразех ваших. Аще ли не послушаете мене, то побегнете никимже гоними, посилю на вы страх и ужасъ, побегнет васъ от пяти сто, а от ста — тма» [13]. Следовательно, данная литературная фор( мула доступно для средневекового интеллектуала объясняла причины во( енного разгрома. Словосочетание «никем же гоними» призвано было ак( центировать внимание читателя на мысли, что главной причиной пораже( ния московских войск является грехопадение.

Таким образом, герменевтический анализа известий позволяет не про( сто дополнить созданную трудами наших предшественников картину мос( ковско(казанских отношений, но, в значительной степени, помогает пере( смотреть ряд ключевых сюжетов. С помощью данного подхода удалось выя( вить и объяснить серьезные разногласия в летописании, подтвердив тезис о том, что русские средневековые авторы скорее стремились осмыслить исто( рическую данность через призму идей христианской космологии, нежели пытались показать подлинную картину московско(казанских отношений.

1.Карамзин М.Н. История государства Российского. Кн.2. Калуга, 1993; Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн.III. М., 1960; Худяков М.Г. Очер(

223

ки по истории Казанского ханства. М., 1991; Базилевич К.В. Внешняя политика Русского централизованного государства во второй половине XV в. М., 1950; Али( шев С.Х. Казань и Москва: межгосударственные отношения в XV–XVI в. Казань, 1995; Котляров Д.А. Русь и Поволжье: этнополитическое взаимодействие (XIV– XVI в.) // Формирование российской государственности. Екатеринбург, 2003.

2.Медушевская О.М., Румянцева М.Ф. Методология истории. М., 1997. С.20.

3.Блок М. Апология истории или ремесло историка. М., 1986. С.48.

4.Данилевский И.Н. Повесть временных лет: Герменевтические основы источни( коведения летописных текстов. М., 2004; Амельченко А.О., Селезнев Ю.В. Ку( ликовская битва глазами современников и потомков. Воронеж, 2006.

5.Юрганов А.Л. Опыт исторической феноменологии // Вопросы истории. 2001. №9. С.49.

6.Данилевский И.Н. Повесть временных лет… С.57(75.

7.Успенский Б.А. Борис и Глеб: Восприятие истории в Древней Руси. М., 2000. С.5.

8.Полное собрание русских летописей (далее — ПСРЛ). Т.28. М., 1963. С.318. Т.6. М., 2001. Стб.322(323; Т.20. М., 2005. С.352(353; Т.23. М., 2004. С.185.

9.Рассказ о преступлении рязанских князей // Библиотека литературы Древней Руси (далее — БЛДР). Т.5. СПб., 1997. С.88.

10.ПСРЛ. Т.8. М., 2001. С.246.

11.Соловьев С.М. История России… С.256; Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Т.1. Ростов(на(Дону, 1997. С.342; Ху( дяков М.Г. Очерки по истории Казанского ханства. С.31; Вернадский Г.В. Рос( сия в средние века. М.; Тверь, 1997. С.166; Зимин А.А. Россия на пороге нового времени. М., 1972. С.77(78; Котляров Д.А. Русь и Поволжье… С.350.

12.Лев. 26: 36.

13.Повесть о нашествии Тохтамыша // БЛДР. Т.6. СПб., 1999. С.202.

Г.Ю. Колева

(Тюмень)

Историческая наука постсоветского периода: теория «фронтира» и современное сибиреведение

Постсоветский период в исторической науке ознаменовался методоло( гическим плюрализмом. Снятие идеологических оков привело к поиску новых теоретических подходов, которые, однако, чаще всего, не продуци( ровались в собственной научной среде, а заимствовались из западной ис( ториографии.

В современном сибиреведении, при раскрытии проблем присоединения Сибири к России, значительное внимание стало уделяться теории «фрон( тира», основоположником которой в конце XIX в. явился американский ученый Ф.Дж. Тернер. Предложенная им в 1893 г. концепция «фронтира» была интегрирована в американскую историографию и стала неотъемлемой частью изучения истории колонизации неосвоенных территорий. Как отме( чает В.В. Яровой, «фронтир придал истории США известное своеобразие. Фронтир стал ассоциироваться у американцев именно с освоением Запада и символизировал свободу и предприимчивость» [1].

224

Для обозначения территориального расширения Соединенных Штатов в Америке употреблялись различные термины: «завоевание Запада» (Winning of the West), «движение на Запад» (Westward Movement), однако самым упот( ребительным понятием оказалась «экспансия» (The Expansion of the Nation, Territorial Expansion, Westward Expansion) [2]. Термин «экспансия» по отно( шению к территориальному расширению США имел в высшей степени нега( тивную нагрузку. Американская экспансия трактовалась как территориаль( ные захваты с применением насильственных действий. Теория «фронтира», созданная Ф.Дж. Тернером, отодвинула на второй план идею экспансии, по( зволила во многом «поэтизировать» опыт расширения территории. «Продви( жением подвижной границы Тернер, а затем и его последователи объясняли возникновение и развитие американского общества»[3].

С 1930(х гг. стали появляться работы последователей Тернера, в кото( рых теория «границы» получила более широкое применение. В американ( ской исторической литературе под фронтиром стала пониматься «линия или область открытой, незанятой и слабо заселенной земли, образующей внешний край переселенческой волны — место встречи дикости и цивили( зации». Однако при этом имелись различия в интерпретации фронтира.

Теорию стали прилагать к истории стран, имевших колонизационный опыт [4]. Однако, изучая опыт расширения территории России, как отме( чает А.П. Казаркин, историки дореволюционного и советского времени использовали выражения «присоединение Сибири», «овладение», «под( чинение», однако наиболее типичным для определения процессов расши( рения пространства России был термин «колонизация». В.П. Казаркин подчеркивает, что «взгляд на колонизацию как основу истории России разделяли классики науки: В.О. Ключевский, А.Ф. Платонов и др.» [5].

В советской историографии понятие «фронтир» (относительно Сиби( ри и других колонизуемых окраин) не использовалось. Базовой теорети( ческой моделью была, по мнению В.В. Ярового, концепция развития капи( тализма вширь и вглубь, а развитие капитализма вширь — это трансплан( тация капиталистических отношений на новые территории [6]. Концеп( ция «фронтира» в России стала получать распространение только в 1990( е гг. В Томском университете стали проводиться конференции, посвящен( ные фронтиру в американской и сибирской истории. Историки Сибирс( кого отделения РАН в сравнительном аспекте стали рассматривать амери( канский и сибирский фронтир XVII–XX вв., отмечая общие черты и под( черкивая отличия, изучали социальную организацию фронтира в контек( сте мирового колонизационного процесса на материалах Сибири и Север( ной Америки. При этом трактовка концепции и базового понятия отлича( лась разнообразием. Преимущественно «фронтир» интерпретировался как граница [7]. Активно занимающаяся этой проблемой Н.Ю. Замятина пред( ложила понимать под фронтиром «зону освоения; точнее, территорию, со( циальные и экономические условия которой определяются идущим на ней процессом освоения». Подчеркивая, что Ф.Дж. Тернер, введший в науку

225

само понятие фронтира, называл его «точкой встречи дикости и цивили( зации». Н.Ю. Замятина отмечала, что фронтир — граница между продан( ной и «ничейной» землями, граница резерваций, наконец, граница между самыми западными штатами и самыми восточными «территориями». От( талкиваясь от понимания «фронтира», как обозначения линии, ограничи( вающей территорию с плотностью населения менее двух человек на одну квадратную милю, Н.Ю. Замятина идет к его более расширительной ха( рактеристике, как «зоне особых социальных условий, а не только границе территории, находящейся под юрисдикцией государства». Фронтир, в трак( товке Н.Ю. Замятиной — это, прежде всего, «порубежье». Порубежье ха( рактеризуется такими явлением как свобода, которая понимается доста( точно широко — «свобода от устоев, традиций, от классовых и сословных условностей, от прошлого». Жителей порубежья она называет «фронтир( мены», которых отличают: индивидуализм, ослабление религиозности, распущенность нравов, стремление к обогащению, как основной жизнен( ной цели. Отсутствие должного государственного контроля на террито( рии порубежья определяет такие явления как обман, грабеж, финансовый авантюризм, взяточничество. Для жителей фронтира, порубежья — фрон( тир представлялся землей обетованной, землей надежды, с которой была связана надежда на улучшение экономических условий, но нередко — и надежда на обретение свободы, надежда начать новую жизнь. При этом реальные условия фронтира в расчет не брались — о них просто не было известно. Однако основным, «родовым признаком» фронтира, в подходе Н.Ю. Замятиной, является неопределенность, неустоялость, неустойчи( вость, которые определяют истоки всех перечисленных социально(эконо( мических явлений. «Фронтир манил своих будущих обитателей, посколь( ку был загадочен, и каждый мог возлагать на новые земли любые, самые смелые надежды». В заключении исследователь подчеркивает определяю( щую черту фронтира — являться «зоной неустойчивого равновесия».

Новосибирские историки Д.Я. Резун и М.В. Шиловский в работе «Си( бирь, конец XVI — начало XX вв.: фронтир в контексте этносоциальных и этнокультурных процессов», где термин получает кокретно(историческое преломление, дают такое определение русского «фронтира» — «местность, находящаяся в зоне военных действий, которую можно иначе назвать «ру( беж(фронтир», «полоса пустого пространства между русскими волостями и аборигенными землями, в которой отсутствуют постоянные оседлые рус( ские поселения». В этой полосе «русские населенные пункты находятся не на самом рубеже, а в тылу русского пространства, и в непосредственной близости к фронтиру можно отметить только легкие «разъезжие» русские караулы, присутствующие на рубеже кочевые народы еще твердо не обо( значены как «ясачные», хотя к ним и не применяется уже термин «немир( ные» [8]. При анализе текста научного исследования вышеназванных ав( торов можно обратить внимание на то, что фронтир — это и путь, и фрон( тирная зона. Более близка к этой точке зрения позиция А. Кутовенко, ко(

226

торый под фронтиром понимает «непрерывно продвигающуюся границу, освоенных… территорий, где власть государства была весьма условна, а ресурсы обширны». В то же время он подчеркивает, что на фронтире кон( центрировались наиболее активные носители «американского духа» [9].

А.Д. Агеев, сравнивая колонизационные процессы в США и Сибири, считал, что фронтир — это зона межкультурного (межцивилизационного) взаимодействия вне четко установленных и признанных государственных границ» [10]. Для А.Д. Агеева фронтир — подвижная граница, унаследо( вавшая… тенденцию к расширению, рубеж которой мог отодвинуться да( леко вглубь страны, зато потом, усилившись, расширяться». В другой сво( ей работе он определял русский «фронтир» как создание относительно быстро сооружаемых и легковооруженных военных пунктов (острогов, слобод, форпостов, погостов, укрепленных деревень и заимок), которые всегда выдвинуты в пограничные земли отдалены от основных админист( ративных центров (городов) относительно большими расстояниями» [11].

Термин «фронтир» присутствует и в работе В.В. Алексеева, Е.В. Алексее( вой, К.И. Зубкова, И.В. Побережникова «Азиатская Россия в геополитичес( кой и цивилизационной динамике. XVI–XX вв.», в которой также дана срав( нительная характеристика процессов расширения пространств США и Рос( сии, при этом основным определяющим термином для процессов расшире( ния пределов России в Сибири выступает термин «колонизация». Авторы, прослеживая динамику освоения русскими территорий, вводят понятие «под( вижной границы», живущей в тревожном ритме хозяйственного освоения и военной обороны», которую и называют «фронтир». Определяя «подвижную границу» продвижения русских на восток как «фронтир», они подчеркивают, что «необходимо осознавать условность такого определения в применении к российскому опыту колонизации восточных и юго(восточных окраин, так как русский «фронтир» существенно отличался от американского тем, что прак( тически нигде не представлял собой сплошного, фронтального наступления русской колонизации и полного вытеснения носителей других цивилизаци( онных укладов, как это было в Северной Америке). «В реальности в полосе «подвижной границы» заселения русскими Урала и Сибири, — пишут иссле( дователи, — формировалась чересполосная, комбинированная система сосу( ществования различных социально(экономических и культурно(бытовых укладов…; здесь сохранялась в гораздо более цельном и относительно нетро( нутом виде и основа для сосуществования этнических идентичностей». Рус( ский «фронтир» раздвигал на юг и восток безопасный ареал земледельческо( го заселения, не столько вытесняя и истребляя коренное и иммигрировавшее азиатское население, сколько пронизывая его массивы «силовыми линиями» безопасности (линии крепостей, опирающиеся на речные системы) и тем са( мым стабилизируя общую структуру расселения и мирной хозяйственной деятельности». «Русские крепости в Зауралье являлись не столько форпоста( ми передовой линии русского продвижения, за которой складывался одно( родный массив русского населения, сколько стабилизирующими админист(

227

ративную и хозяйственную структуру «ребрами жесткости», выполнявшими двойную защитную функцию». Под двойной защитной функцией, как следу( ет из текста, нужно, скорее всего, понимать защиту российских территорий от народа,впределахтерриториикоторогоставиласьопорнаякрепость,ноиэтого народа от его враждебных соседей, что обусловливало сотрудничество с вер( хушкой народа, в пределы которого входили русские. В то же время, видимо, подходы авторов в понимании фронтира различались, что сказалось в том, что в разных главах нашло отражение различное понимание фронтира, в свя( зи с чем приводятся несколько разные определения. Так, в последующих за первой главами, говорится об «эпистемологической привлекательности» те( ории фронтира, ее методологических достоинствах, в числе которых «возмож( ность актуальной связи времен и продуктивного компаративизма», «истори( ческого динамизма», большей степени объективизма. Подчеркивается, что теория фронтира… описывает «сложный и многосторонний процесс освое( ния новых территорий», ключевым фактором в этом процессе для теории фронтира выступает «рождение нового общества, образовавшегося в резуль( тате синтеза социальной практики колонистов, освоенной ими окружающей среды и аборигенного населения». Приводится определение «областей фрон( тира» (или иначе его содержательной стороны), в которые включаются «зоны создания и разрушения, противостояния структур ядра и периферии», как вечных источников социальных перемен. Таким образом, от более узкого оп( ределения фронтира, авторы, преимущественно используя термин «колони( зация», поднимаются до философского определения фронтира, отходя от его содержания как исторического, или географического термина. После столь многопланового определения понятия «фронтира», как бы останавливая себя в дальнейшем возвеличивании этой теории, авторы поспешно оговаривают( ся, что «ясное осознание особенностей исторического развития государств, в частности, России и США, предостерегает от простого переноса на иную на( циональную почву концепций, осмысливающих реальный опыт освоения кон( кретных территориальных пространств. В качестве концепта они выдвинули «Азиатскую Россию», как географическое и историческое явление, характе( ризующееся развитием параллельных, а чаще сливающихся процессов выхо( да России в Новый Свет и начатого еще на заре русской истории историчес( кого противоборства с Азией.

Таким образом, в исследованиях по истории Сибири термин «фронтир» получил широкое применение, однако его смысловая нагрузка даже в рам( ках одного исследования получает нередко разную интерпретацию, услож( няясь, до полной утраты смысла и значимости используемого термина.

1.www.ino(center.ru/press — centur/publication/ageev.html.

2.Цит. по www.ino(center.ru/press — centur/publication/ageev.html.

3.Алексеев В.В., Алексеева Е.В., Зубков К.И., Побережников В.И. Институт исто( рии и археологии УрО РАН. Азиатская Россия в геополитической и цивилиза( ционной динамике. XVI–XX вв. М., 2004. С.213.

228

4.www.ino(center.ru/press — centur/publication/ageev.html.

5.Казаркин А.П. Этапы колонизации Сибири // Вестник ТГУ. Ист. Томск, 2008. №2 (3) С.31.

6.www.ino(center.ru/press — centur/publication/ageev.html.

7.cool 12.boom.ru.

8.histori.nsc.ru.

9.intz.imm.uran.ru.

10.www.dialogus.ru.

11.www.ino(center.ru/press — centur/publication/ageev.html.

А.П. Ярков

(Тюмень)

О поиске «ответов» в прошлом на «вызовы» современности (сибирско исламский аспект в историографии)

Светские ученые, занимающиеся религиоведением, озабочены нарас( танием клерикализма в нашей стране. А пытаясь найти истоки этих про( цессов, не обращают внимание на то, что уже 1990(е гг. можно считать пе( реломным этапом не только в отечественном обществоведении [1], но и, что немаловажно, во взглядах тех ученых, кто ранее был ярым противни( ком любой религии. Происходило постепенное дистанцирование от совет( ского исторического мифотворчества в оценке культуротворческой мис( сии ислама, его места в становлении сибирской средневековой государ( ственности. Показательными стали региональные акции, связанные, на( пример, с подготовкой к празднованию 600(летия распространения исла( ма в регионе, традиционно начиная отсчет с 1394–1395 гг. [2] При этом, как отметила О. Ю. Бессмертная, историографии российского ислама пер( вого постсоветского десятилетия, были присущи два основных подхода — «русский» и «мусульманский», которые, по сути, являлись следствием по( литического манипулирования социальной памятью мусульман. В резуль( тате сформировались позиции: мусульманам всегда лучше жилось в Рос( сии, чем где(либо; мусульман при царизме угнетали, но хорошо к ним от( носились в годы советской власти [3].

Некоторые ученые стремились выявить факты, свидетельствующие не только об истории распространения ислама, противостоянии религиозных систем, но и накопленном опыте политической лояльности [4]. Необходи( мо отметить, что Сибирь по(прежнему оставалась в стороне от интересов многих отечественных исламоведов. Между тем, описанный как реальность, суфизм ушел в советский период в подполье не только в Средней Азии и Казахстане [5].

В Омске, Сургуте, Тюмени, Томске, Тобольске прошли научные конфе( ренции и симпозиумы, имеющие принципиально важное значение для изу( чения истории региона, в т. ч. ее исламских страниц. Материалы регуляр( но проводимых «Сулеймановских чтений», конференций «Степной край:

229

зона взаимодействия русского и казахского народов», сборник статей «Си( бирские татары» (изданном Институтом истории АН РТ в 2002 г.) и др., способствовали появлению новых направлений в исследовании исламс( кой культуры. Есть необходимость рассмотреть заявленную тематику док( ладов, статей и сообщений по исламу. При всей значимости публикаций по общефилософским проблемам религии (что, очевидно, свидетельству( ет о широте и глубине подходов местных ученых), на них не будем оста( навливаться, поскольку это выходит за пределы заявленной проблемы.

Проблеме «изначальной истории» были посвящены статьи: А.Г. Селез( нева и Н.А. Томилова, проследивших процесс трансформации религиозных верований тюрков [6]; В.И. Соболева, привлекшего прямые (археологичес( кие данные, письменные свидетельства) и косвенные свидетельства (преда( ния) и сделавшего вывод, что распространение ислама в крае прошло в не( сколько этапов [7]; Ш.К. Ахметовой, на основе различных источников пока( завшей хронологическую растянутость этого процесса и высказавшей пред( положение о 1514 г. как дате принятия ислама казахами в сибирском регио( не [8]; Д.М. Исхакова, реконструировавшего историю «мусульманских» го( сударств в Сибири и показавшего их этнические и политические контакты с Поволжьем [9]; А.З. Абанеевой, И.Б. Гарифуллина, К.С. Садыкова и З.С. ( Хамитуллиной, заметивших, что образ жизни населения и устоявшееся ми( ровоззрение (в т. ч. «идолопоклонство») не способствовали исламизации всего населения в кратчайший срок [10]; А.Г. Нестерова, рассмотревшего историю династий Шибанидов и сказавшего, что распространение ислама в Сибирском княжестве в середине XVI в. только началось: «Вероятно, пра( вители государства считали себя мусульманами, население же, в т. ч. татар( ское, сохраняло древние языческие верования. Активных распространите( лей ислама среди тайбугидских правителей не нашлось» [11]; Ф.С. Сайфул( линой, чей собранный материал судил о наличии в фольклоре легенд и пре( даний, посвященных шейхам и их мавзолеям. Об археологических и архи( тектурных памятниках как элементах раннего этапа ислама в Сибири раз( мышляли также А.А. Адамов, И.В. Белич и др.

Не все ученые смогли освободиться от навязанных идеологем, выстра( ивая этнические культуры по уровням и не соотнося «книжные знания» с реальной ситуацией в Западной Сибири. В целом, дав интересный обзор различных подходов к истории Сибири, Л.Г. Олех смешал понятия «транс( формация» и «модернизация», т.к. традиционное общество (к которому относилась в ХVII–начале ХХ в. бульшая часть сибирского социума, не всегда модернизируется. И очень спорно (зная полиэтноконфессиональ( ную мозаику края) его утверждение, что «Продвижение к демократизации политической системы в России и Сибири сопряжено с ориентацией на духовные ценности... русской идеи..., в первую очередь, религиозные» [12].

Безусловно, история ислама и связанные с ней проблемы в Западной Сибири рассматривалась на конференциях, симпозиумах в других регио( нах России и за рубежом, стали темами отдельных публикаций. Стоит за(

230