uchebniki_ofitserova / разная литература / Сборник_Историк и его эпоха

на(то — неделя! У меня и в паспорте(то, — продолжает рассказчица далее,

— нет, по(моему, ни месяца, ни числа». Вот так, совершенно по Гоголю: года не было, числа не было, а было черт знает что. Удивительно показатель( ный для всех «слабостей» и всех возможностей устной истории момент, в котором «большой мир» и «большая история» едва ли не проигрывают внутреннему миру «маленького человека».

Тексты oral history — многослойные, многомерные пространства, и отно( шение к ним как к некоей «примитивной» истории, снимающее лишь инфор( мацию, лежащую на поверхности, напоминает «черную» археологию по срав( нению с археологией «настоящей». Работать с текстами устной истории в рам( ках классических методик исторического анализа текстов малопродуктивно. От этой малопродуктивности рождается впечатление малых возможностей устной истории вообще. Попытки применения социологизаторских приемов к материалам устной истории пока еще выглядят довольно грубыми. Поиск более тонких методик продолжается и весьма далек от завершения.

1.Allen B., Montell W.L. From memory to history: Using oral sources in local historical research. The American Association of State and Local History. Nashvill, Tennessee, 1981. P.89.

2.Лоскутова М. О памяти, зрительных образах, устной истории и не только о них /

/Ab imperio. 2004. №1. С.81.

3.Готлиб А.С. Качественная социология: предпосылки, контуры, проблемы // Сбор( ник научных трудов ученых и аспирантов социологического факультета. Сама( ра, 2001; Семенова В.В. Качественные методы: введение в гуманистическую со( циологию. М., 1998.

4.On living through Soviet Russia / ed. by Daniel Bertaux. L., 2004. P.9.

5.Ibid.

6.Allen B., Montell W.L. From memory to history… P. 84(86; Hoffman A. Reliability and Validity in Oral History // Oral History. An Interdisciplinary Anthology / Ed. by D.K. Dunaway and W.K. Baum. 1984. P.69.

7.Гаспаров Б.М. Устная речь как семиотический объект. См.: http://www.ruthenia.ru/ folklore/gasparov1.htm

8.Нарский И.В «империи» и в «нации» помнит человек: память как социальный феномен // Ab imperio. 2004. №1. С.86.

9.Там же.

10.Уайт Х. Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX в. Екатерин( бург, 2002. С.28(29.

Е.В. Лаптева

(Москва)

Особенности устной истории как метода исторического познания

Методология истории сегодня активно развивается. Характерной при( метой настоящего времени является тот факт, что методология истории

211

становится бурно совершенствующейся дисциплиной, сотрудничающей с другими общественными науками. Методология истории больше не явля( ется делом сугубо профессионалов, теоретиков, и этот факт придает мето( дологии истории особую динамичность.

При всем разнообразии современных подходов к историческому иссле( дованию у методологии истории остается задача выявления научной исти( ны, возбуждения научного интереса. Но проблема истины в историческом исследовании состоит в том, что всегда есть опасность выбора, несоответ( ствия общей методологии и теории конкретному научному исследованию, ложного вывода. Осознание этого факта активизирует усилия историков по поиску более совершенных методов исследования, построению теоретичес( ких, концептуальных решений, выделению актуальных научных парадигм.

В рамках этого процесса в ХХ в/ развивается практика устной истории. Определение «устной истории» как явления вынести не так то просто; это одновременно особый раздел исторической науки, современный метод научного исследования, специфический вид исторического источника. С точки зрения автора, на сегодняшний день устная история как метод исто( рического исследования является активно востребованной.

Стоит отметить, что профессиональный исторический термин «устная история» появился относительно недавно, несмотря на то, что сама устная история была первой разновидностью истории. Это, прежде всего, связано с тем, что устная история была распространена в обществе до возникнове( ния письменности и имела существенное разнообразие. Ян Вансина в сво( ем труде «Устная традиция: исследование исторической методологии» [1] попытался на примере изучения устной традиции в африканском обще( стве выделить главные позиции устной истории. Одним из главных выво( дов, сделанных Вансиной, является то, что устная история, как и общепри( нятая, письменная история, развивается от простого к сложному, от пере( дачи географических названий и имен собственных до фрагментов лич( ной, религиозной и государственной истории.

Устная история существовала во всех обществах. Но традиции устной истории менялись; на сегодняшний день устная история как традиция имеет наиболее сильные позиции в специфических социальных группах

— социальных низах, изолированных коллективах, детском социуме. Традиции устной истории в Европе уходят корнями в глубокое прошлое.

В частности, как писал П. Томсон в своем исследовании «Голос прошлого» [2], метод Геродота, жившего в V в. до н.э., к примеру, заключался в розыске и расспросе очевидцев. В III в. н.э. Лукиан уже советует будущему историку обращать внимание на мотивы своего информанта, а Геродиан достаточно часто ссылается на свои источники, определяя для читателя порядок их зна( чимости: древние авторитеты, дворцовая информация, письма, заседания сената, другие свидетельства. В начале VIII в. Беда Достопочтенный в пре( дисловии к своей «Церковной истории народа англов» тщательно проводит различие между источниками. В отношении большинства английских про(

212

винций ему приходилось полагаться на устные предания, присланные ему другими монахами. Гвиччардини, итальянский ученый XVI в., избегает пря( мого цитирования документов, полагая, что его собственная принадлежность к описываемому времени является достаточной гарантией правдивости. В «Истории мятежа и гражданских войн в Англии» (1704) Кларендон, как указывает Томпсон, часто ссылается на воспоминания. П. Томпсон также обращает внимание на то, что в «Истории России в царствование Петра Ве( ликого», созданной Вольтером, автор, для поддержания достоверности, ука( зывает своих поручителей, главный из которых — «сам Петр Великий». В английской практике XIX в. развивается обращение к устному источнику. Джеймс Босуэлл, описавший работу Сэмюэла Джонсона, систематизатора английского языка, опирался в своих работах на собственные записанные дискуссии между ним и его патроном.

Ситуация изменилась с развитием книгопечатания. Произошел коли( чественный и качественный скачок в области доступных историку ресур( сов. Но, параллельно с этим, возник быстро растущий интерес к мемуар( ной литературе, где использование устных источников, естественно, все( гда было признанным методом. Растущая популярность мемуаров приве( ла к появлению новых интересных исследовательских направлений.

На основании мемуарной литературы и изучении биографий стала воз( можна реконструкция жизни целых социальных групп в ту или иную эпоху. Для составления коллективного портрета представителей той или иной со( циальной группы обращение к устной беседе, устной традиции становится необходимым. В конце XVIII в. появились зачатки независимой социальной истории, где методы и источники устной истории были наиболее важными. В XIX в., в результате усиления дробления и специализации в исторической науке, развиваются методы полевых исследований, с учетом опроса (основ( ного метода устной истории), что сказывается на углублении исторического анализа и совершенствовании социальной теории. Характерно, что этот про( цесс развития исторической методологии стал толчком в развитии творчес( кого отношения к науке и, в итоге, привел не только к кристаллизации уже имевшихся приемов и направлений в истории, но и к появлению новых ее реалий. Но этот процесс имел и негативную сторону. Осознание историком своей роли исследователя — профессионала привело к возрастающему жела( нию зафиксировать результаты своего труда на традиционных носителях, ко( торые стали приобретать все большее значение. Сложился своеобразный па( радокс: усложнялась историческая методология и сокращалось количество популярных источников. Но господство документальной традиции пало пе( ред натиском технического прогресса: появление телефона, звукозаписываю( щих аппаратов позволило увеличить доверие к не(бумажному источнику. Ви( зуально(вербальная форма восприятия информации уходит на второй план. Развитие контактов внутри человеческого общества шло, в основном, в уст( ной форме, и встал вопрос о необходимости фиксации этих контактов. Устная история готовилась пережить свой Ренессанс.

213

Возрождение устной истории началось в Северной Америке, где с кон( ца XIX в. подробно изучались личные биографии, семейная история в кон( тексте социальной обстановки эпохи. Устные традиции возродились в по( литической и местной истории, истории рабочего движения, гендерной истории. Развивалась связь устной истории с социологией, антропологи( ей, фольклористикой, диалектологией. Осознав важность устных иссле( дований, многие государства в Западной Европе стали финансировать зна( чительную часть устных полевых исследований. В СССР устная история как наука получила толчок к развитию относительно поздно — в 1960(е гг. Это связано, прежде всего, с тем, что социология, с ее методами, характер( ными и для устной истории, не пользовалась популярностью в советских общественных науках. Таким образом, идеологический и финансовый фак( тор выступили важными рычагами при развитии устной истории и опре( делили неравномерность ее развития в странах и континентах.

В конце ХХ — начале XXI вв. изменение в средствах коммуникации, лишившее документы на бумажных носителях центральной роли, способ( ствует развитию новых направлений исторической науки и расширению ее методологической базы. Растет количество архивов устной истории, что существенно расширяет исследовательские возможности историков гря( дущих поколений. Возрождение устной истории сообщает исторической науке независимость от бумажного документа. Психологическое осозна( ние этого факта освобождает сознание историка и возвращает его к изна( чальным навыкам его профессии.

Устная история опирается на специфические источники, ценность ко( торых оспаривается рядом историков. Откинув общеизвестные негатив( ные стороны этих источников (фрагментарность, опосредованность, про( блема истины), попробуем сконцентрироваться на их достоинствах. Уст( но(исторические источники отличаются тем, что, как правило, дают рет( роспективный обзор более длительного временного отрезка. Индивиду( альные воспоминания, записанные в устной форме, в немалой степени спо( собствуют реконструкции коллективной памяти, изучению группового сознания. Устные источники позволяют наиболее полно реконструировать конкретное событие. Подлинное своеобразие устно(исторических источ( ников связано с одновременным наличием достоинств и недостатков. Уст( ная форма требует для восприятия больше времени, чем для чтения доку( мента, а при необходимости процитировать запись в книге или статье ее нужно сначала расшифровать. С другой стороны, звукозапись представ( ляет собой гораздо более надежное и точное свидетельство об общении с другим человеком, чем запись в письменной форме, и содержит некие со( циальные «ключи» — речевые нюансы диалекта, юмора, страха, неуверен( ности рассказчика, она несет отпечаток сопереживания, ненависти или любви. Расшифрованный устный источник может быть облечен в пись( менную форму, а изначально письменное свидетельство такого преимуще( ства не имеет.

214

Устная история имеет свои преимущества и шансы на активное разви( тие. Залог этого — в ее междисциплинарности. Она в некотором отноше( нии смыкается с исторической социологией, помогающей увидеть исто( рию как открытый процесс. Как и историческая социология, устная исто( рия ориентирована на концепцию и проблему, но также на период и стра( ну, что сближает ее с социальной историей.

В определенном смысле устная история связана с психоисторией, так как реконструирует ход мышления и особенности психологии людей той или иной эпохи. Психология людей — составная часть исторического про( цесса и должна быть также исследована. Анализируя мировосприятие, ис( торик может делать вывод о том, насколько отражены масштабные события эпохи в народной и индивидуальной памяти. Устная история дает возмож( ность общения посредством обмена информацией человеческой памяти, что гармонизирует человеческие отношения, совершенствует восприятие.

Устная история как направление в социальных науках отвечает потребно( сти изучения истории обыденной человеческой жизни, подчеркивая ценность любого человека как субъекта истории. В некотором отношении устная исто( рия смыкается с «локальной» историей — уходом в микросюжеты, и наррати( вом — по сути, междисциплинарным методологическим конструктом, приня( тым в современных социальных науках. Устная история, как никакой другой раздел исторической науки, помогает восстановить «белые пятна» истории — события и проблемы, которые по каким(либо причинам были скрыты умол( чанием. Это — средство для исправления исторической правды.

Устная история специализируется на воспоминаниях, зафиксирован( ных в форме интервью, которые, обращаясь к прошлому опыту, помогают понять настоящее и предвидеть будущее. Устная история как источник позволяет восполнить определенные лакуны в историческом познании. Ценность устной истории как раздела исторической науки состоит в том, что она позволяет составить сложную, мозаичную картину прошлого, в которой повторяемость определенных частей — «кусочков мозаики» — дает возможность установления исторической истины. Она препятствует со( зданию фальсифицированной исторической версии— манипуляции про( шлым в целях настоящего.

Ценность устной истории также и в ее коммуникативности. Устная ис( тория соединяет память, передает информацию последующим поколени( ям, давая возможность заинтересоваться тем или иным событием или пе( риодом истории. Она является также своеобразным медиатором, посред( ником между человеческим индивидом и обществом. Событие, повторен( ное, изученное на уровне обыденной жизни, становится более понятным и выпуклым для масс.

Устная история строится на сочетании общего и особенного — соци( альной и биографической памяти. Это стремление сохранить личную и кол( лективную память, этническую, религиозную, национальную культуру и самоидентичность. Но устная история, обладая психологическими харак(

215

теристиками, может создавать лакуны: человеческой психике свойствен( но выбрасывать наиболее тяжелые моменты воспоминаний.

Устная история со всем ее своеобразием помогает понять, какие имен( но события, социальные изменения фиксируются в человеческом созна( нии, как идет формирование мифа, и как мифы и образы способны влиять на человеческий опыт в самых разных контекстах. Ценность устной исто( рии заключается также в ее способности корректировать признанные фак( ты, исправлять ошибочные толкования, сделанные на основе кратких (за( частую вырванных из контекста) записей и документов.

Но сама устная история, как и всякая молодая наука, имеет много про( блем. Она возникает, перефразируя М. Бахтина, «на рубеже двух созна( ний» — сознания историка, берущего интервью и сознания очевидца эпо( хи, дающего интервью. Это рождает проблему, как авторства источника, так и точности метода. В этом отношении справедливо будет говорить об источниках первого (интервью) и второго (комментарий) порядка.

Осознание несовершенства методологического инструментария в об( ласти исторического исследования ведет к активному поиску и развитию новых средств научно(методологического познания. Возникновение уст( ной истории как метода стало ступенью в этом процессе.

1.Vansina Jan. Living with Africa. Madison (Wis.), 1994.

2.Томпсон П. Голос прошлого. Устная история. М., 2003.

А.П. Романов

(Челябинск)

Гендерный подход в изучении традиционной культуры

В современной отечественной гуманистике активно развиваются ис( следования, связанные с изучением половой дифференциации и ее пре( ломления в культуре, которые получили название «гендерные исследова( ния» [1]. За рубежом это научное направление сложилось сравнительно недавно, в конце 1980(х гг., в России несколько позже. Проблематика по( добных исследований, во многом, была определена американкой Дж. Скотт в статье «Гендер: полезная категория исторического анализа». Она пред( ложила анализировать 4 группы социально(исторических «подсистем»:

(1)комплекс символов и образов, характеризующих «мужчину» и «жен( щину» в культуре (гендерные стереотипы)

(2)комплекс норм — религиозных, педагогических, научных, правовых, политических (гендерные нормы)

(3)проблему самовыражения, субъективного самовосприятия и само( сознания личности (гендерная идентичность)

(4)социальные институты, которые участвуют в формировании генде( ра (семья, системы родства, домохозяйство, рынок рабочей силы, система образования, государственное устройство) [2].

216

Такая классификация стала итогом осмысления опыта историков и ан( тропологов, выразившемся в утверждении о том, что «два пола — это, по сути, две разные культуры» [3]. В этом утверждении содержится призна( ние того, что в любой культуре весьма рано (в детском возрасте, в рамках семьи, домохозяйства) происходит формирование половых идентичнос( тей — мужественности и женственности. Родители считают своим долгом воспитывать своих детей так, чтобы из них в будущем выросли мужчины и женщины, ориентируясь, при этом, на свойственные каждой культуре ген( дерные нормы. Эти нормы в повседневной практике функционируют как набор стереотипов о «настоящем мужчине» и «порядочной» женщине(ма( тери. Культурные стереотипы, в свою очередь, признаются обыденным со( знанием «естественными» и рассматриваются как производные природ( ного или божественного порядка. Мужское и женское помещаются в центр мироздания (примером может служить популярная ныне концепция «инь» и «ян»), и одно может быть найдено лишь посредством обнаружения дру( гого. «Речь, таким образом, о том что Другой, с принципиальной недости( жимостью и непостижимостью его позиции, занимает не столько противо( положный, запредельный фланг спектра идентификационных возможно( стей, сколько находится в основе самого стремления к обретению иден( тичности» [4]. Натурализованная, объявленная делом природы, гендерная реальность общества и культуры, в итоге, и становится объектом исследо( вания историка и этнографа. Задача ученого, в данном случае, заключает( ся в том, чтобы вскрыть механизмы создания культурой другого, путем рас( познавания в культурной практике гендерных норм, стереотипов, изуче( ния идентичностей и рутины социальных институтов, в которых фикси( рован многовековой опыт конструирования мужчин и женщин.

История такого опыта, его присутствие в современности и сама его воз( можность скрываются в том, что часто называется «традиционной культу( рой». Прежде всего, это — система символов и значений созданных, к при( меру, русскими крестьянами для осмысления собственного жизненного опыта. Эта система уже не может рассматриваться учеными как нечто ста( тичное и неподвижное, поскольку человек вынужден придавать смысл опыту совершенно различных, «нетрадиционных», непредсказуемых со( бытий (особенно, учитывая перипетии истории XX в.).

Именно поэтому в исследованиях «традиционной культуры» необходи( мо оставлять место для догадки, вызванной стремлением вжиться в пере( житый опыт. Догадка, перерастающая в интерпретацию, весьма ответствен( ная операция в связи с наличием зазора между реальностью, не существую( щей в настоящем традиционной культуры, и наблюдаемой этнографичес( кой действительностью. Традиционная культура настоящего(современнос( ти уже модернизирована по сравнению с воображаемой «истинной» тради( цией. В связи с этим исследователь не может думать, что он прикасается к «живой» истории, занимаясь этнографическими наблюдениями. То, что пред( стает его взору, — сложная комбинация различных исторических и культур(

217

ных слоев, находящихcя в постоянном взаимодействии и развитии. Этног( раф имеет дело скорее с феноменом культурной памяти, фиксируя в сохра( нившихся обрядах факты многовекового коммуникативного процесса. Акты трансляции обряда сопровождаются коммеморативным игровым контек( стом, содержат в себе элементы инсценировки и особой психологической атмосферы, сопутствующей представлению «ряженых» в старокрестьянс( ком стиле актеров, ставящих представление для заезжих любителей древ( ностей. Просто фиксируя реальность, с которой он сталкивается, пусть даже весьма дотошно, этнограф сохраняет не отражения традиции, но изображе( ние, подобное тому, что мы можем обнаружить в подзабытой на сегодняш( ний день «комнате смеха». Оно уже многократно перефокусировано и, по( добно лучу света, проходящему через множество линз, поставленных слу( чайно под самыми причудливыми углами (имеется в виду сложная история трансформации крестьянства как социальной группы и, соответственно, крестьянской культуры). Ущербность подобного этнографического факта, вырванного из контекста, в котором единичный обряд «органично» вырас( тал, порождает проблему Интерпретации.

Интерпретация этнографического или исторического факта во многом сходна с интерпретацией текстов (в последние десятилетия культура все чаще рассматривается исследователями как текст) [5]. «Из сказанного с еще боль( шей ясностью, чем прежде, следует, что все, именуемое нами культурой, ее сущностью, ее образом бытия, ее развитием и даже ее смыслом, — не более как гипотеза, опирающаяся на другие гипотезы, гипотеза, следующая из ин( терпретации суммированных данных о ее частях, подобно тому, как смысл текста художественных произведений выводится из смыслообразующих связей многократных семантических трансформаций» [6]. Примером могут служить рассуждения об особых, определенных природой психологических свойствах и социальных ролях мужчин и женщин, которые можно было бы принять на веру, если не делать сами эти суждения объектом исторического анализа, указывая время, место, социальное пространство и политический контекст, в котором они появляются на свет. В итоге, чистое, непредвзятое наблюдение оказывается утопией. Антрополог вынужден осознавать себя в качестве «проблемного наблюдателя», такого, который не может не думать о влиянии ситуации наблюдения на само наблюдение, такого, который по( нимает, что сможет увидеть лишь то, что ему захотят показать, такого, кото( рый связан условностями собственной культуры образовании и получен( ными исследовательскими навыками. Неизбежно столкнется с проблемой интерпретации собственного метода и стремления обозревать некую тради( цию. Отсюда вытекает идея «объективация объективирующего субъекта» [7]. Идея объективации позволяет исследователю выстраивать методоло( гию собственной работы с учетом временной, социальной и герменевтичес( кой дистанций, отделяющих его от объекта.

Именно историческая антропология соответствует условиям соблюде( ния дистанции, которая признается А.К. Байбуриным необходимым усло(

218

вием этнографического изучения собственного народа [8]. Дистанция па( радоксальным образом необходима для нахождения общей почвы, между нами, какие мы есть сейчас, и теми, какими были в прошлом.. Историк и этнограф, так же, как и объекты их наблюдения, являются векторами раз( нонаправленных позиций в социальном, политическом, культурном про( странствах, к тому же меняющихся во времени.

Материалы эмпирического наблюдения, теоретические положения и ги( потезы, разнонаправленные интерполяции результатов интерпретации зна( ков и многое другое образуют при истолковании культурных формаций кон( гломерат факторов неопределенности, на основании которого, в конечном итоге, делаются заключения общего характера. К. Аймермахер выделяет три фактора неопределенности в процедурах интерпретации культурных фено( менов [9]. Первый связан с необходимостью в любом историко(антрополо( гическом исследовании вычленять объект исследования. «Дело в том, как из противоречивых отношений тождественного, сходного и различного, по( вторяющегося и уникального в культуре, из последовательности наложе( ний и модификаций могут быть вычленены, экстраполированы и определе( ны на основании аналогии фрагменты или части, так что полученные при этом результаты исследования могут быть сведены в единое целое». Подоб( ным целым, формально упорядоченным объектом, может стать этнос, крес( тьянство или крестьянская свадьба. Похожая судьба ожидает и мужествен( ность с женственностью, как весьма противоречивые культурные явления.

Вторым фактором, «выделяющим объект изучения из массива, в кото( ром он находится, являются особенности исследовательской концепции с присущими ей специфическими исходными положениями и целевыми установками» [10]. Речь здесь идет о том, что марксистский, структурали( стский, семиотический или любой другой взгляд на историю культуры подмечает, выделяет, систематизирует, интерпретирует в каждом случае нечто свое. В результате схваченный и описанный этнографический факт несет в себе отпечаток базовой концепции, породившей желание наблю( дать и фиксировать реальность «традиционной» культуры.

Третий фактор указывает на особенности языкового оформления изу( чаемого объекта. «Дело в том, что реализация установки на строгое изуче( ние объекта с помощью эксплицитного понятийного аппарата предполага( ет создание адекватного метаязыка» [11]. Теоретизированный язык пре( вращает некий «естественный» объект в искусственный предмет исследо( вания, который теряет в процессе вышеозначенных манипуляций часть своих непосредственных свойств. Метаязык наиболее отчетливо заявляет о себе в том случае, когда возникает необходимость рассуждать о терми( нах. Обучение специалиста начинается с освоения корпуса базовых тер( минов и определений. Каждое определение, обозначающее некий истори( ческий объект, есть результат долгих дискуссий и согласований внутри научного сообщества. В итоге оно становится результатом политики внут( ри науки, утрачивая свойства «естественности» и «объективности».

219

Таким образом, мы оказываемся в ситуации нестабильных культурных объектов исследования и частично неадекватных методов их изучения, че( ловеческая изобретательность и методологическая изощренность лишь компенсируют недостатки одних способов познания при помощи других. Возникает вопрос о том, где же выход из постоянной неопределенности? Известный американский антрополог и этнограф К. Гирц видит смысл изу( чения культуры в диалоге: «расширении границ общечеловеческого разго( вора» [12]. Будь то диалог внутри культуры, диалог мужчины и женщины с целью достижения взаимопонимания, или диалог межкультурный, пре( следующий ту же цель.

1.Кон И.С. Предисловие // Этнические стереотипы мужского и женского поведе( ния. СПб., 1991. С.3.

2.Пушкарева Н.Л. Женская история, гендерная история: сходства, отличия, перс( пективы // Социальная история. Женская и гендерная история. М., 2003. С.10.

3.Крейдлин Г.Е. Мужчины и женщины в невербальной коммуникации. М., 2005. С.15.

4.Ушакин С. «Человек рода он»: знаки отсутствия // О муже(N)ственности. М., 2002. С.26.

5.Берк П. Историческая антропология и новая культурная история // Новое лите( ратурное обозрение. 2005. №75.

6.Аймермахер К. Знак. Текст. Культура. М., 2001. С.20–21.

7.Бурдье П. Начала. М., 1994. С.141–146.

8.Байбурин А.К. Этнография нашего времени (Предисловие) // Утехин И.В. Очер( ки коммунального быта. М., 2004. С.7–9.

9.Аймермахер К. Указ. соч. С.26–27.

10.Там же. С.27.

11.Там же.

12.Гирц К. «Насыщенное описание»: в поисках интерпретативной теории культу( ры // Интерпретация культур. М., 2004. С.20.

А.В. Аксанов

(Тюмень)

Герменевтический анализ летописных известий о московско казанских отношениях XV–XVI веков

Уже много раз историки, руководствуясь разными оценочными принци( пами, пытались достичь общей цели — реконструировать московско(казанс( кие отношения XV–XVI вв. При этом мало внимания уделялось текстологии летописных известий. Нередко ученые, не аргументируя свой выбор, отдава( ли предпочтения сообщениям то одного, то другого свода. Н.М. Карамзин, К.В. Базилевич и Д.А. Котляров опирались, в основном, на известия великок( няжеского летописания, а С.М. Соловьев, М.Г. Худяков и С.Х. Алишев, стре( мясь опровергнуть некоторые устоявшиеся положения, зачастую делали став( ку на оппозиционные источники [1]. Вероятнее всего, исследователи выбира(

220