uchebniki_ofitserova / разная литература / Сборник_Историк и его эпоха

т.д. Свои рекомендации историкам предлагают библиографическая и ар( хивная эвристика, но это всего лишь внешнее, видимое воплощение меха( низмов исследования, не исчерпывающее всей сложности, противоречи( вости, многогранности исторической науки.

Проблема поиска и использования информации — одна из самых акту( альных в современной науке, которая, в связи с этим, пытается развить и уси( лить поисковые возможности ученых, «подсказать» эффективные способы отыскания информации, квалифицированного ее отбора, научного анализа и использования, то есть стремится управлять эвристическими процессами. Подобные задачи ставит перед собой историческая эвристика. Но реально ли точно и однозначно обозначить технологию изучения прошлого? Не приве( дет ли это «к мнимой рационализации исторического знания и сознания», ведь «история — это сфера жизни и личности, сфера индивидуального, име( нованного, четырехмерное пространство живых тел(событий» [10]. Как, сама «историческаяреальность,будучиреальностьючеловеческой,полисемантична и неисчерпаема» [11], так и пути ее познания будут бесконечны и разнообраз( ны, порождаемы не только разумом, но и интуицией.

Нельзя сказать, что историческое исследование является только интуи( тивнымпознанием,ноиутверждать,чтооноисключительнодискурсивнотоже ошибочно.Творческиепроцессы,включаянаучноетворчество—этотаинствен( ный, до конца не познанный мир, как и человек вообще. Поэтому предприня( тая нами рефлексия по поводу исторического исследования через призму эв( ристики в широком ее понимании позволяет в очередной раз оценить и ос( мыслить особые характеристики исторической эпистемологии, определить место исторической науки в системе научного знания, пролить свет на «веч( ную» дискуссию об истории как науке или истории как искусстве.

Таким образом, историческое исследование состоит из разного рода эври( стическихпроблем,которыепоследовательновозникаютпередученым навсех этапах познавательного процесса. Чтобы решить эвристические проблемы ис( торик должен разбираться в современных информационно(коммуникативных процессах, знать особенности поиска научной информации в ходе научного исследования, должен обладать сформированной информационной культу( рой, включая компьютерную грамотность, ориентирование в информацион( ных ресурсах исторической науки и многое другое. И все(таки, даже созна( тельно применяя эвристические методы, обладая опытом научно(исследова( тельской деятельности, ученый не сможет избежать проблемных ситуаций, разрешение которых и есть эвристическая деятельность. Следует помнить, что можно быть уверенным только в том, как делать старый орнамент. Как создать новый орнамент — это уже эвристическая проблема.

1.Кедров Б. Эврика. О творчестве в науке и технике. М., 1987; Кулютин Ю.К. Эври( стический метод в структуре решений. М., 1970; Потапков А.Г. Эвристика, мето( дология и диалектика моделирования. Суздаль, 1993; Пушкин В.Н. Эвристика — наука о творческом мышлении. М, , 1967; Столяров А.М. Эвристические приемы

201

и методы активизации творческого мышления. М., 1988; Шевырев А.В. Техноло( гия творческого решения проблем (эвристический подход). Кн.1, 2. Белгород, 1995.

2.Официальный сайт ВАК Министерства образования и науки РФ / http:// vak.ed.gov.ru

3.Мелюхин И.С. Информационное общество: истоки, проблемы, тенденции разви( тия. М., 1999; Моль А. Социодинамика культуры. М., 2005; Урсул А.Д. Проблема информации в современной науке. М., 1975; Уэбстер Ф. Теории информацион( ного общества. М., 2004.

4.Ковальченко И.Д. Методы исторического исследования. М., 2003.

5.Лаппо(Данилевский А.С. Методология истории. М., 2006. С291.

6.Историческая наука в ХХ в. Историография истории нового и новейшего време( ни стран Европы и Америки: учеб. пособ. / Под ред. Дементьева И.П. и Патру( шева А.И. М., 2007. С.9.

7.Там же. С.10.

8.Копосов Н.Е. Как думают историки. М., 2001. С.308.

9.Столяров А.М. Указ. соч.; Шевырев А.В. Указ. соч.

10.Феллер В. Введение в историческую антропологию. Опыт решения логической проблемы философии. М., 2005. С.302.

11.Реймон А. Введение в философию истории. Екатеринбург, 2005. С.47.

А.А.Демичев

(Нижний Новгород)

Исторический анекдот: проблемы корреляции

сдругими историческими источниками

иисточниковедческой интерпретации

Анекдот, являясь историческим источником, нередко остается за рамками внимания историков при проведении научных исследований. Этому имеют( ся причины субъективного и объективного характера. Субъективные причи( ны заключаются в том, что анекдот в качестве исторического источника все( рьез учеными не воспринимается в силу самой специфики этого жанра. Исто( рики (в отличие, например, от филологов) видят в анекдоте нечто поверхнос( тное, заключающее в себя несущественную информацию. Это обусловлива( ется, по(видимому, стереотипами нашего исторического (в данном контексте

— даже профессионального источниковедческого) сознания. В рамках этого сознания сложно отказаться от бытового понимания анекдота, как разновид( ности малого фольклора, представляющего собой небольшой смешной рас( сказ с остроумной концовкой, служащий «для развлечения» слушателей.

Что касается объективных причин, то мы можем назвать их две груп( пы: во(первых, проблемы корреляции анекдота с другими историческими источниками и, во=вторых, проблемы интерпретации анекдота историком.

Как исторический источник анекдот обладает двумя аспектами инфор( мативности: фактографическим и аксиологическим.

В фактографическом плане ценность анекдота действительно весьма не( значительна. В силу малого объема анекдот и не может содержать в себе боль(

202

шого количества фактов. Жанр анекдота подразумевает, что это произведе( ние небольшого объема, в котором достоверность, точность деталей, наконец, правдивость находятся далеко не на первом месте. Цель анекдота состоит не в точном отображении какой(то ситуации, а в «выпячивании» какой(либо ее отдельной стороны, выражении определенного отношения к ситуации.

Анекдот как источник, позволяющий выявить информацию о каком( либо конкретном историческом событии или персонаже, часто недостове( рен, иногда содержит искаженную информацию или сведения, прямо, про( тиворечащие действительности. Приведем пример: «Старушка украла же( стяной чайник стоимостью дешевле пятидесяти копеек. Она была потом( ственная почетная гражданка и, как лицо привилегированного сословия, подлежала суду присяжных. Защитником старушки выступил Плевако. Прокурор решил заранее парализовать влияние защитительной речи Пле( вако и сам высказал все, что можно было сказать в защиту старушки: «Бед( ная старушка, горькая нужда, кража незначительная, подсудимая вызыва( ет не негодование, а только жалость. Но — собственность священна, все наше гражданское благоустройство держится на собственности, если мы позволим людям потрясать ее, то страна погибнет».

Поднялся Плевако:

– Много бед, много испытаний пришлось претерпеть России за ее больше чем тысячелетнее существование. Печенеги терзали ее, половцы, татары, по( ляки. Двунадесять языков обрушились на нее, взяли Москву. Все вытерпела, все преодолела Россия, только крепла и росла от испытаний. Но теперь, те( перь... Старушка украла старый чайник ценою в тридцать копеек. Этого Рос( сия уж, конечно, не выдержит, от этого она погибнет безвозвратно.

Присяжные оправдали подсудимую» [1].

В приведенном анекдоте содержится серьезная фактическая ошибка, но( сящая, с точки зрения правосудия, принципиальный характер: в нем указы( вается, что подсудимая, являвшаяся потомственной почетной гражданкой, «как лицо привилегированного сословия, подлежала суду присяжных». Однако Судебные уставы 1864 г. вводили в качестве одного из основных принцип бессословности (или всесословности) суда. Рассмотрение дела с участием присяжных заседателей не было привилегией какой(либо соци( альной группы. Если человек совершил преступление, за которое по закону полагалось наказание, связанное с ограничением или лишением прав состо( яния, то он в обязательном порядке (независимо от собственного желания или социального положения) попадал под юрисдикцию суда присяжных.

Ошибки и неточности в анекдоте, по нашему мнению, обусловливают( ся не «злым умыслом» авторов, их целенаправленными усилиями, а фоль( клорной спецификой жанра. Зачастую авторы анекдотов элементарно не владели соответствующей фактической информацией, да и не ставили це( лью отразить что(либо «объективно».

Отдельный анекдот следует рассматривать не в качестве единичного произведения, а как элемент некоей совокупности. Комплекс анекдотов

203

определенного периода, естественно, более информативен, нежели один анекдот. Однако и совокупность анекдотов одной тематики не компенси( рует недостатка, характерного для отдельного анекдота. Комплекс анекдо( тов также не дает целостной информации о том или ином явлении дей( ствительности. Так, изучая анекдоты, посвященные судебной реформе 1864 г. [2], мы пришли к выводу, что в них нашли отражение сведения о нали( чии «общих судебных мест» и мировых судов.

Впореформенной России «общие судебные места» состояли из окруж( ных судов (гражданское судопроизводство осуществлялось здесь исклю( чительно коронными, профессиональными судьями, а уголовное судопро( изводство — как коронными судьями, так и судом с участием присяжных заседателей), судебных палат (судопроизводство осуществлялось как ко( ронными судьями, так и судом с участием сословных представителей, в редких случаях — судом присяжных) и кассационных департаментов Се( ната. Однако пореформенных анекдотов, где упоминались бы судебные палаты и Сенат, нами не обнаружено. Интересно, что в дореформенных анекдотах речь о Сенате идет не так уж и редко. Дело в том, что в то время, истории, идентифицируемые как анекдоты, имели хождение в высших сло( ях общества, многие представители которого нередко сами по делам быва( ли в Сенате. А в пореформенный период анекдоты циркулировали в ши( рокой городской среде, основной массе которой до Сената, по большому счету, не было никакого дела.

Мировые суды в дореволюционной России состояли из двух инстан( ций: мировых судей и съездов мировых судей. Мировые судьи (участко( вые и почетные) являлись низшей судебной инстанцией — как по граж( данским, так и уголовным делам. Высшей мировой инстанцией являлся съезд мировых судей, который собирался под председательством одного из мировых судей округа и состоял из всех участковых и почетных миро( вых судей округа. На практике действовали обе инстанции, однако анек( доты отразили функционирование только мировых судей (в основном — участковых). Вероятно, это было связано с тем, что большинство дел, ин( тересных для публики, разрешалось уже в первой мировой инстанции.

Несмотря на сказанное выше, анекдот может представлять определен( ную ценность и в фактографическом плане. Например, в качестве изуче( ния источника повседневности.

Влюбом случае анекдот нельзя рассматривать как достоверный в фак( тографическом плане исторический источник. Соответственно, встает до( статочно остро проблема его корреляции с другими источниками (в пер( вую очередь, с законодательно(нормативными и делопроизводственными материалами, а также документами личного происхождения). Процесс этот достаточно трудоемок, отсюда и нежелание историков «связываться» с историческими анекдотами.

Более ценным для исследователя является аксиологический аспект информативности анекдота. Е. Курганов верно отмечает, что «анекдот —

204

это форма реагирования на некое сообщение, это историческая или про( сто логико(психологическая (случай) аналогия, ассоциация, заключаю( щая в себе определенную концепцию события» [3], а Л.А. Орнатская пи( шет, что «анекдот — внеинтеллектуальная форма рефлексивного отно( шения к миру» [4].

Использование анекдота в качестве исторического источника наибо( лее эффективно тогда, когда ученый пытается постигнуть менталитет изу( чаемого общества в целом или ментальность отдельных социальных сло( ев, стремится понять «человека прошлого», его замысел, установки, идеи, которые он вкладывал при создании анекдота.

Феноменологический подход к пониманию и изучению исторического источника трансформировался в ХХ в. в источниковедческую парадигму методологии истории. В рамках этой парадигмы исторический источник рассматривается в качестве «реализованного продукта человеческой пси( хики», результата целенаправленной человеческой деятельности, а в зада( чи историка входит не только установление фактов исторической действи( тельности, но и познание через источник «другого» — человека прошлого.

Познание «другого» возможно через любой исторический источник, не( зависимо от его видовой принадлежности. При этом в плане установления «психического» контакта историка и «другого» наиболее продуктивно изу( чение нарративов (к их числу относится и анекдот), так как в них, в отли( чие от законодательных, статистических или делопроизводственных до( кументов, изначально и целенаправленно закладывались определенные идеи, предлагались трактовки и интерпретация тех или иных событий. В нарративах нашли закрепление именно те оценки, которые человек про( шлого хотел донести до потомков (или, по крайней мере, современников).

Анекдот позволяет проникнуться духом изучаемой эпохи. Однако в дан( ном случае возникают интерпретационные проблемы. Даже при личном об( щение люди далеко не всегда понимают друг друга, чего уж говорить о том, когда общение опосредовано через исторический источник. Соответствен( но актуальным является вопрос, верно ли ученый(историк сумел декодиро( вать информацию, заложенную в источнике, видит ли он именно тот смысл, который вкладывали в него люди эпохи, в которой он был создан.

Как показывает практика, не всегда наш современник видит именно тот смысл, который вкладывали в анекдот люди прошлого. Ведь одной из осо( бенностей анекдота является (и являлась) некая недоговоренность, намек, который должен понять и оценить слушатель. Именно в этой недосказан( ности, необходимости самостоятельного «додумывания» и заключается нередко «соль» анекдота.

Через века, да и через десятилетия, распознать истинное значение, вло( женное создателями анекдота в свое творение, порой достаточно сложно. Например, молодому поколению наших современников часто просто не( понятны анекдоты, в которых обыгрываются проблемы дефицита, запрета каких(либо (как правило, политических) тем. Однако во времена, когда

205

эти анекдоты были в ходу, смысл их был вполне доступен не только взрос( лым, но и детям.

Историк, изучающий анекдот, вынужден решать интерпретационную проблему в несколько этапов.

Во(первых, нужно определить время возникновения анекдота (или их определенной совокупности), установить социальную среду, в которой он возник и функционировал.

Во(вторых, учитывая особенности ментальности соответствующей со( циальной среды в соответствующую историческую эпоху, выявить, что именно хотел рассказчик анекдота донести своим современникам(слуша( телям, какую мысль, идею хотел выразить, в чем заключалась «соль» анек( дота, а также его поверхностные и глубинные смыслы.

В(третьих, историк должен интерпретировать анекдот языком совре( менности таким образом, чтобы не исказить смысл, заложенный челове( ком прошлого и высказанный языком прошлого. При этом историк дол( жен рассматривать любое явление с двух точек зрения, а именно: с пози( ции современника изучаемой эпохи и с позиции человека своей эпохи.

В завершение данной работы отметим, что изучение анекдота в совре( менных условиях перспективно в двух направлениях:

1)в источниковедческом, когда анекдот изучается сам по себе в каче( стве самостоятельного исторического источника. В данном случае выяв( ляются его специфические черты, проводится классификация, определя( ется место в системе исторических источников, проводится корреляция с другими (как правило, более традиционными) источниками, и

2)в изучении российской ментальности (со второй половины XVIII в., когда анекдот как самостоятельный жанр появляется в России). В этом случае представляет существенный интерес аксиологический аспект ин( формативности анекдота. Особенно важно при этом учитывать то, что анек( дот всегда был и остается неподконтрольным какой(либо цензуре, како( му(либо диктату властей. Анекдоту не могут быть принудительно навяза( ны ни внешние формы, ни внутреннее содержание. Только сам народ, ис( ходя из своих внутренних потребностей, творит анекдоты. Попытки со( здания искусственно заданных анекдотов априори обречены на неудачу. Исследуя через анекдот российскую ментальность, историк сталкивается

ссерьезной интерпретационной проблемой — понимания «другого» через исторический анекдот, осознания той информации, которую хотел донес( ти до слушателя творец и рассказчик анекдота.

1.Вересаев В.В. Собр. соч.: в 4(х т. М., 1985. Т.4. С.118(119.

2.Демичев А.А. Образ суда в дореволюционном российском анекдоте. Н. Новго(

род, 2007.

4.Курганов Е. Анекдот как жанр. СПб., 1997. С.17.

5.Орнатская Л.А. Анекдот и жизнь // Анекдот как феномен культуры: Материалы круглого стола 16 ноября 2002 г. СПб., 2002. С.92.

206

Р.С. Черепанова

(Челябинск)

«Устная история» как вызов историку: теоретические про блемы и практический опыт на постсоветском пространстве

Новые исследовательские направления и возможности, открывшиеся для отечественных гуманитариев в конце 1980(х гг. и принятые поначалу с не( бывалым энтузиазмом, в последнее время вызывают все больший скепсис.

Из всех многочисленных «новых» направлений наиболее уязвимой для критики, по(видимому, оказалась устная история. Ее результаты и перс( пективы в настоящее время оцениваются крайне сдержанно. В признании Б. Ален о том, что «правда устной истории не всегда заключается в ее фак( тической достоверности» (ценности, отношения, верования, чувства — вот какого рода скрытая правда передается в устном нарративе) [1], — русско( му уху слышится почти оправдывающаяся интонация. М. Лоскутова, близ( кий ко многим проектам по устной истории специалист, практически под( писывает устной истории смертный приговор, когда заявляет, что воз( можности этого направления сводятся не более чем к созданию очерка се( годняшних представлений (о прошлом и настоящем) интервьюера, интер( вьюируемого и интерпретатора, а это не что иное, как социология [2]. В разряд качественной социологии записывают устную историю А. Готлиб и В. Семенова [3].

Не менее разочарованными оказались и зарубежные коллеги, по(види( мому, рассчитывавшие найти в «устной истории» на постсоветском про( странстве следы и осколки той «альтернативной» по отношению к истори( ческой науке и подавленной ею «памяти», ради которой, собственно, зате( вались аналогичные западные проекты. Однако, как оказалось, у каждого бывшего советского человека имеются, как минимум, две разные биогра( фии в рукаве, и каждая из них может существовать в нескольких версиях,

— с изумлением констатируют авторы одного из недавно вышедших сбор( ников. Эти версии отличаются как выбранными фактами, так и интерпре( тациями, а собранные нарративы нередко напоминают фразы из учебни( ков и репродуцируют официально одобренные мнения [4]. Во избежание такого «обмана» и в поисках «настоящей» памяти предлагается опраши( вать нужную персону через некое доверенное лицо (или опрашивать дове( ренное лицо о нужной персоне) [5], или «проверять» сведения, изложен( ные респондентом, по письменным источникам, как официальным, так и личным: фотографиям, дневникам, справкам, документам [6]. Вопрос, что же тогда остается от «памяти», повисает без ответа, да и сама «устная исто( рия», как направление, теряет смысл, становясь подпоркой к тем письмен( ным документам, от которых изначально предполагала уйти.

Возможно, ситуация не будет выглядеть столь пессимистично, если не возлагать на устную историю, упрощая и искажая ее возможности, функ(

207

цию проводника в пространство некоей «настоящей» памяти или в мир «ожиданий и страхов сегодняшнего дня».

Устная речь, как это было показано Б.М. Гаспаровым [7], выполняет настолько сложные (де)структурирующие и коммуникативные функции, что устная история, как вид повествования, соединяющего коллективный

иличный нарратив, открывает путь к сложному сплетению в сознании индивида различных дискурсов, смыслообразующих структур, ко всему тому, что образует механизмы коллективной памяти, понимаемой не толь( ко как «некая мозаика исторических образов», а как «вся совокупность процессов их формирования, циркуляции, вытеснения, манипуляции ими

ит.д.» [8]. При этом, как замечает И.В. Нарский, по(видимому, «носителем коллективной памяти является не коллектив, как некогда предполагал М. Хальбвакс, а индивидуум…» [9]. При таком подходе вопросы о поиске «на( стоящей» памяти, об «уличении» устных рассказов в «лживости» или не( достоверности, о возможности сосуществования «двух и более различных биографических историй» у одного индивида снимаются сами собой.

Анализировать рассказы, собранные в рамках устной истории, чрезвы( чайно трудно. Исследователю угрожают здесь две очевидные сложности: выйти на такой уровень обобщений, который оставляет далеко позади кон( кретного человека и его уникальный рассказ (т.е. уйти от самой сущности oral history), либо скатиться до уровня пересказа индивидуальных исто( рий в той степени подробности, которая заведомо делает невозможным всякое широкое обобщение.

Таким образом, одним из наиболее сложных моментов устной истории (на( ряду с проблемами достоверности и репрезентативности) выступает пробле( ма генерализации материала. Трудно сказать, разрешима ли в полной мере эта дилемма,посколькуонасоответствуетдиалектикесамойустнойистории:стол( кновению индивидуального и общего, «маленького» и «большого».

Вопросы этого рода стали актуальными для меня, когда в 2006 г. мне пришлось курировать проект по записи устных биографических интервью с представителями провинциальной (южно(уральской) интеллигенции, на( правленный на изучение взаимопересечения индивидуальной и коллек( тивной памяти о советском прошлом. В круг респондентов попадали люди с высшим образованием, большую часть жизни проработавшие по полу( ченной специальности, мужчины и женщины в возрасте от 45 до 85 лет, «гуманитарии» и «технари», врачи, преподаватели, инженеры, школьные учителя, юристы и т.д. Многие из них учились или долгое время жили в других регионах страны (Поволжье, Сибирь, Москва, Ленинград).

Интеллигенция как исследуемая группа была выбрана потому, что она по определению характеризуется как (само)рефлексирующая категория, нахо( дящаяся на линии культурных потоков «власть — общество», и обладающая как профессионально вышколенной памятью, так и профессиональными за( дачами по хранению памяти. Записанные интервью носили общий характер, не конкретизируясь вокруг какой(либо конкретной темы. Перед интервьюе(

208

ром ставилась задача, оттолкнувшись от общего вопроса («Расскажите о себе, своем детстве, родных, о том, как вы перенесли войну, как сложилась ваша дальнейшая жизнь»), далее по ходу беседы свободно развивать те или иные сюжеты. Предполагалось, что таким образом исследователю удастся снизить неизбежное давление на респондента и уловить его репрезентацию перед са( мим собой, иначе говоря, то, что самому интервьюируемому представляется важным в его жизни. Для этой же цели все собственные имена рассказчиков намеренно прикрывались условными псевдонимами.

За 2 года работы было записано 96 развернутых биографических ин( тервью. Собранные рассказы отчетливо фиксируют (в точках внутренних противоречий) наложение официальных дискурсов на индивидуальные воспоминания и коллективную память интеллигенции как группы, позво( ляют выявить «иерархию» важнейших событий ХХ в. в коллективной па( мяти советского общества, представляют материал для анализа в русле социальной истории: описывают ситуации национальной или гендерной дискриминации; фиксируют свойственные послевоенному советскому об( ществу каналы социальной мобильности (по частоте упоминаний, соот( ветственно: образование и индивидуальные способности, личные связи, лояльное отношение к власти), а стимулом к продвижению наверх опреде( ляют потребность информантов в самореализации и их стремление выр( ваться из материального неблагополучия. Говоря о перманентно «трудных временах» (гражданская война, коллективизация, Отечественная война, послевоенная разруха), респонденты рисуют традиционный для подобных рассказов набор практик выживания. Рассказывая о прошедшей жизни, опрашиваемые рисуют общие картины жизни советского провинциально( го общества, касаются таких тем, как национальный вопрос, демографи( ческая ситуация, социальное неравенство, волны и направления внутрен( ней и внешней миграции, и др. На уровне «простой» человеческой исто( рии в собранных рассказах присутствуют эпизоды приема в партию, жа( лоб на мужа в партком, вербовки в осведомители КГБ и в школу развед( чиц, картины жизни на оккупированных гитлеровцами территориях, све( дения о молодых годах известных сегодня актеров, ученых и политиков, и множество других, ценных для историка повседневности, увлекательных и полных драматизма зарисовок. Особый интерес представляют гендер( ные линии анализа собранного материала.

На определенном этапе работы с текстами передо мной, наряду с «боль( шой» социальной историей, стала все более выходить на первый план про( стая «человеческая», личная история. Задумываясь не только над тем, что и как говорят респонденты, но и над тем, о чем, как и почему они молчат, я все более склонна была подозревать, что вся так называемая «большая» исто( рия, о которой они вроде бы вспоминали, в конечном счете оказывалась не более, чем фоном для глубоко выстраданной личной истории себя как удач( ника или неудачника, счастливца или страдальца, героя или жертвы. Рас( сказчики с самоконцепцией, условно говоря, «победителя» видели гораздо

209

больше позитива и в ситуации войны, и в оценках власти, нежели собесед( ники с ярко выраженным позиционированием себя в различных оттенках «несчастливости», «непризнанности» и «жертвы». Рассказ последних зача( стую даже в интонационном плане был исполнен неуверенных, мягких, жа( лующихся, обиженных, страдательных нот, тогда как монологи «борцов», «игроков», «победителей» звучали гораздо более напористо. При таких об( стоятельствах верить сообщениям информанта о «большой» истории, что называется, «напрямую», не делая поправку на самоконцепцию его собствен( ной жизни, было бы, по(видимому, чрезвычайно неосторожно.

Конечно, можно было списать подобные «погрешности» на специфику самого жанра устной истории; но, с другой стороны, и некоторый имею( щийся исследовательский опыт, и интуиция подсказывают мне, что по( добным образом обстоят дела практически со всеми сообщениями о про( шлом, прошедшими через призму человеческой субъективности — днев( никами, письмами, мемуарами, аналитическими отчетами, и т.д. Как это ни банально, но, по(видимому, для человека главной всегда выступает тра( гедия его собственной жизни. Она может быть осмыслена в оптимисти( ческо(героическом дискурсе и, таким образом, вписана в «историю стра( ны», а может быть осмыслена и в страдальчески(жертвенном ключе, и тог( да общая «история страны» тоже будет выглядеть иначе. В конечном ито( ге, вспомним, что, согласно Х. Уайту, любая сюжетная история может быть представлена в четырех возможных формах: как роман, трагедия, комедия или сатира. От выбранного типа построения сюжета зависит авторский выбор «событий», которые будут включены в повествование в качестве фактов. При этом, если роман «в своей основе есть драма самоидентифи( кации», «драма триумфа добра над злом», то сатира — «это драма обречен( ности, подчиненная опасению, что человек в конечном счете есть лишь скорее пленник этого мира, чем его господин», комедия осуществляет фи( нальное «примирение людей с людьми и их миром и обществом», а траге( дия означает примирение человека с неизменными и вечными условиями, в которых он обречен жить и трудиться [10].

Кроме того, невозможно заниматься устной историей, не делая попра( вок на психологию, в том числе, на специфику психического мира пожи( лых людей. Полуразмытые в период зрелости структуры традиционного сознания, по(видимому, триумфально восстанавливаются в старости. Склонность наших респондентов к мифологизации и «сюжетизации» соб( ственной жизни — это не только эффект «биографической иллюзии» (П. Бурдье), но еще и растущая с возрастом иррациональность и некритич( ность сознания, старческое возвращение к своим истокам, к тем категори( ям, которыми они жили и мыслили в том возрасте, когда мир казался вол( шебной сказкой, папа — добрым и всемогущим волшебником, а проезжав( шие беженцы — демонами и колдунами. В этом отношении рассказ самой старой из респонденток — К4 — вообще былинен: «Я говорю: «Мама, когда я родилася?» Она сидела(сидела: «Был голод. Была Маслена». Так Масле(

210