uchebniki_ofitserova / разная литература / Сборник_Историк и его эпоха
.pdfних предках, как впрочем, и о родителях практически ничего неизвестно, кроме того, что до латинского завоевания Константинополя они владели в столице какой(то частью недвижимого имущества. Об этом факте он крат( ко обмолвился в одном из своих сочинений.
В 1261 г. Георгий Пахимер переезжает в освобожденный от латинян Кон( стантинополь, где и начинается его карьерный рост, преимущественно, в церковной иерархии. С 1265 г. он состоял в чине диакона и «нотария» при храме Святой Софии. По всей видимости, неплохо разбирался в юриспру( денции и каноническом праве, так как в 1285 г. исполнял функции «про( текдика» и одновременно «императорского дикайофилакса».
Несмотря на исполнение судейских обязанностей, Пахимер находит вре( мя и для занятий с учениками. При Палеологах в Константинополе была уч( реждена так называемая Грамматическая школа, в которой с 1277 г. Пахимер преподает в качестве «дидаскала». В эту пору вокруг талантливого учителя и эрудированного ученого складывается круг учеников и последователей, од( ним из которых был известный византийский поэт Мануил Фил, написав( ший позднее эпитафию своему учителю [2].
Научные и исторические трактаты Георгия Пахимера свидетельствуют о глубоких познаниях античных авторов, в частности, трудов Аристотеля, которым он, по всей видимости, и отдавал предпочтение [3]. В эпоху Воз( рождения будут изданы его комментарии и схолии на «Логику» Аристоте( ля. Из эллинских литераторов на Пахимера большое впечатление произ( вел Гомер, цитаты которого неоднократно встречаются на страницах его обширного исторического сочинения.
Не менее фундаментальны и естественно(научные познания Пахимера, изложенные им в своеобразном компендиуме, включавшем в себя разделы по музыке, геометрии, арифметике и астрономии. Здесь он неоднократно ссылается на работы Евклида, Диофанта, Архимеда, Платона, Никомаха, Клавдия Птолемея, Феона Смирнского, Пифагора, Клеомеда и др [4].
При всем богатстве литературного наследия Пахимера, следует особо выделить его «Историю о Михаиле и Андронике Палеологах». Однако другое название трактата — «Исторические записки», по мнению Альбера Фойе, больше соответствует оригиналу [5].
«История» Пахимера является едва ли не самым известным и наиболее объемным из всех его работ. К тому же, она обладает довольно высокой информативностью, которая еще далеко не в полной мере освоена и ос( мыслена историками.
Структурно историческое сочинение Пахимера состоит из 13 так назы( ваемых книг, которые, в свою очередь, подразделяются на главы, число которых неодинаково. В некоторых случаях книга включает в себя чуть более 30 глав (до 36). «История» охватывает временной промежуток пре( имущественно с 1255 по 1308 гг. и, таким образом, содержит богатый ин( формационный материал о царствованиях Феодора II Ласкариса, Михаи( ла VIII и Андроника II Палеологов.
11
В «Истории» Пахимеру удалось достичь достаточно высокого уровня объективности при изложении, интерпретации и фиксации исторических фактов. Во вступительной части (прооймионе) автором ставится цель сле( довать истине и стремиться к беспристрастному изложению фактов. По мнению Пахимера, «истина — это душа истории».
Как и всякий исторический источник такого типа, его сочинение, есте( ственно, не лишено налета субъективности. Впрочем, окраска событийной канвы византийской истории этого периода, насыщенного различными кол( лизиями социально(экономической, политической и культурной жизни вполне объяснима. Она обусловлена как личным участием Пахимера в по( литической жизни и богословских спорах, которые, зачастую носили доста( точно жесткий и бескомпромиссный характер, так и приверженностью к историографической традиции, существовавшей в Византии, в целом.
Одной из характерных особенностей Пахимера является его извест( ная склонность к антикизации манеры письма и стиля. Наиболее ярко она проявляется, например, в использовании им названий месяцев аттическо( го лунного календаря, что в некоторой мере усложняет датирование фак( тов, о которых идет речь в «Истории» [6]. Тем самым, он являет нам каче( ственно новый, более высокий уровень понимания и осмысления насле( дия античности. Вообще, это стало убедительным доводом для причисле( ния Пахимера к числу поздневизантийских интеллектуалов гуманистичес( кой ориентации.
Несмотря на присутствие гуманистических тенденций, а также явных признаков рационализма, проявляющихся в процессе критического осмыс( ления Пахимерм исторической информации, над его личностью всегда будет довлеть провиденциальное мышление. Слепая судьба, Божествен( ная воля, или злой рок являются, по Пахимеру, теми трансцендентными силами, которые лежат в основе развития истории и общества.
Как и любая средневековая хроника, сочинение Пахимера не лишено известий о различных знамениях и чудесах, природных катаклизмах, ат( мосферных явлениях и прочих аномальных и необычных, с точки зрения византийского историка, феноменах [7]. Надо сказать, что его отношение к подобным вещам нередко скептическое. Но все же, он проявляет доста( точную осведомленность в «общественном мнении» Византийской импе( рии, старается добросовестно записывать различные слухи, прислушива( ется к суждениям разного рода разносчиков подобной информации, в то же время, не забывая комментировать их, четко фиксировать все мало(маль( ски выходящее за рамки обыденности.
Значительный интерес представляет труд Георгия Пахимера с истори( ко(этнографической точки зрения. Постоянно возникающие потребности византийской дипломатии, торговли и военного дела стимулировали раз( витие знаний в области географии. При этом, надо отметить, что к нашему времени сохранилось достаточное количество данных о разных частях Света, накопленных в византийский период. Этому вопросу уделял вни(
12
мание и Пахимер. Сведения об окружающих Византийскую империю эт( носах, сообщаемые историком, нередко уникальны [8]. Отличающая ви( зантийского историка широта в географических познаниях проявилась в значительной осведомленности об общественном строе, политической ис( тории, быте и нравах различных народов, среди которых мы видим монго( лов, кипчаков(половцев, турков(сельджуков, сербов, болгар, готов, наро( ды Кавказа и Руси. Имеются сведения и об итальянских городах(государ( ствах: Генуэзской республике, Венеции, Пизе.
Если брать конкретные географические рамки «Истории», то можно сказать, что повествование Пахимера условно охватывает страны от Ин( дии до Испании, от Египта до русских княжеств. Не случайно, поэтому, вследствие развития своих познаний в области географии, Пахимер при( бегает к суждениям о влиянии климатических поясов и природных зон на психофизиологические особенности организма человека [9].
Судя по всему, работа над основным массивом «Истории» велась на рубеже XIII — XIV вв. и была прервана на описании событий 1308 г. По мнению Э. Гиббона «время, когда он писал, можно узнать по собираемым у него ходячим новостям или вымыслам (А.D. 1308). Смерть или отвраще( ние помешали ему продолжать этот труд» [10]. Действительно, историку, в силу не совсем известных нам причин, не удалось довести до конца рабо( ту над задуманным сочинением.
Поэтому и дата смерти Пахимера, как правило, соотносится с годом, на котором обрывается его исторический труд.
1.Hunger H. Die hochsprachliche profane Literatur der Byzantiner. München, 1978. Bd.I. S. 447–453; Krumbacher K. Geschichte der byzantinischen Literatur. München, 1897. S. 288–291, 429–431; Prosopographisches Lexikon der Palaiologenzeit. F.IX. №22186; Kazhdan A. The Oxford dictionary of Byzantium. N.-Y., 1991. Vol. III. P. 1550; Аве( ринцев С.С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. М., 1996. С.286–287.
2.Поляковская М. А. К характеристике византийской образованности: учителя и ученики // Античная древность и Средние века. Вып.23: Проблемы идеологии и культуры. Свердловск: УрГУ, 1987. С.111–120; Мануил Фил. Поэтические про( изведения / Под ред. О.В. Смыки // Труды кафедры древних языков. СПб., 2000. С.241– 256.
3.Littig F. Die Philosophia des Georgios Pachymeres. Progr. d. Maximilians(Gymn. Mьnchen, 1891. S.89–98.
4.Quadrivium de Georges Pachymиre / Еd. P. Tannery, E. Stephanou. Cittа del Vaticano, 1940.
5.Georgii Pachymeris de Michaele et Andronico Palaeologis libri tredecim / Ed. I. Bekker. Bonnae, 1835. Vol.I–II; Georges Pachymйrиs. Relations Historiques / Ed. A. Failler. Paris, 1984– 2000. Vol.I–II; Коробейников Д. А. Из 
Георгия Пахимера // Византийский временник. М., 2000. Т.59. С.288– 292.
6.Arnakis G. The Names of the Months in the History of Georgios Pachymeres // Byzantinisch(Neugriechische Jahrbücher. Wien, 1945–1949. Vol.18. S.144–153; Failler
13
A. Chronologie et composition dans l’ Histoire de Georges Pachymиre // Revue des йtudes byzantines. P., 1980. Vol.38. P.46–47.
7.
Failler A. Un incendie a Constantinople en 1305 // Revue des études byzantines. P., 1978. Vol.36. P.153–170; Хвостова К. В. Философия истории Григоры и Пахимера и совре( менная информатика // Византийский временник. М., 1986. Т.46. С.146–156.
8.Asdracha C. La terme «Haemos» chez Pachymère // Studia balcanica. 1975. Vol.10. P.137– 142; Failler A. Une dernière mention du Bulgare Vojsil dans l’ Histoire de Pachymérès // Revue des études byzantines. P., 1985. Vol.43. P.227–230; Tinnefeld F. Pachymeres und Philes als Zeugen für ein frühes Unterwehmen gegen die Osmanen // Byzantinische Zeitschrift. München, 1971. Bd.64. S.46–54; Zachariadou E.A. Observations on some Turcica of Pachymeres // Revue des études byzantines. P., 1978. Vol.36. P.261–267; Боро( дин О.Р., Гукова С.Н. История географической мысли в Византии. СПб., 2000; Михайленко С.В. Аланы в «Истории» Георгия Пахимера // Из истории народов Северного Кавказа. Ставрополь, 2002. Вып.5. С.98–104; Нуждин О.И. Визан( тийско(сербские отношения в второй половине XIII в. (1261 — 1299) // Из ис( тории и культуры средневековья. СПб., 1991. С.130–139; Успенский Ф.И. Ви( зантийские историки о монголах и египетских мамлюках // Византийский вре( менник. М., 1926. Т.24. С.1–16.
9.Failler A. Le séjour ï Athanase II ï Alexandrine a Constantinople // Revue des études byzantines. P., 1977. Vol.35. P.43–71.
10.Гиббон Э. Закат и падение Римской империи. М., 1997. Т.7. С.136.
Г.И. Баязитова
(Тюмень)
Веротерпимость в эпоху Религиозных войн: к одному эпизоду из жизни Жана Бодена
Жизнь Жана Бодена окружена некоторым ореолом таинственности, даже мистерии. Отмечают, что, несмотря на широкую известность Бодена, состав( ление биографического описания все же составляет трудность [1]. Докумен( ты, которые могли бы пролить свет на его жизнь и карьеру, относительно немногочисленны, хотя исследования этой проблемы предпринимались не раз [2]. Первые упоминания, которые существуют о личности Бодена, со( держатся в «Историческом и практическом словаре» Бэйля, изданном в 1696 г. [3]. «Словарь» дает толкование личности Бодена в контексте эпохи, суще( ствовавшей культуры, а также определенных условий его жизни, то, к чему стремятся в настоящее время многие исследователи [4].
Жан Боден родился в 1529 или в 1530 г. в Анжере. По различным дан( ным, Жан был четвертым [5] или седьмым [6] ребенком в семье портного Гийома Бодена, который был достаточно состоятельным и весьма достой( но воспитывал своих детей. Что касается матери Жана Бодена, то ее про( исхождение вызывало немало споров: долгое время считалось, что она была еврейкой, из испанских марранов, попавших на территорию Франции в ходе гонений на евреев в Испании.Этот сюжет на долгое время становится
14
неким клише при освещении религиозных воззрений Бодена. Однако, после тщательных исследований, было установлено, что мать Бодена, Катрин Дютертр, являлась дочерью сьерра дю Мотай, жившего в Фудоне, и не имела никакого отношения к марранам [7].
По всей видимости, родители прочили Жану церковную карьеру, пото( му что он был отдан в нищенствующий кармелитский орден в качестве по( слушника. Здесь Боден получил блестящее, даже по тем временам, образо( вание: он изучал латынь, греческий, а в 1547 г. по протекции анжерского епископа, Габриеля де Боувери, Боден отправился в Париж, где в течение двух лет изучал философию и теологию. Позже Боден обучался в Королев( ском коллеже, детище Франциска I, где он постигал премудрости древнеев( рейского языка, а также пандектов иудеев и книг Синдериона. В это время Боден заканчивает перевод с греческого на латинский язык поэмы Аппиана «Об охоте». Он был издан в 1555 г. не без помощи братьев(кармелитов, тем более, что в посвящении к поэме Боден выразил глубокую признательность своему высокому наставнику и меценату, епископу Боувери.
Парижский период жизни Бодена был также ознаменован событием, ко( торое помогло бы пролить свет на его религиозную толерантность в период написания «Шести книг о Республике». Здесь он знакомится с сочинения( ми Ж. Кальвина, немецких протестантов и французских гугенотов. 7 авгус( та 1548 г. в Париже Жан Боден, послушник тулузского кармелитского мона( стыря, был арестован вместе со своим собратом, Венотом, и приором Р. Гар( нье по обвинению в ереси. Венот и Гарнье были казнены. Бодену удалось избежать плачевной участи, благодаря вмешательству епископа Г. Боувери.
В годы своей службы у герцога Алансонского, а затем Анжуйского, Жан Боден входил в так называемую партию «политиков», возглавляемую его патроном. Ее сторонники выступали за религиозную толерантность и пре( кращение гражданских войн. По мнению А. Бодрияра, из(за своей веро( терпимости Бодену не раз приходилось рисковать жизнью, поскольку по( дозрение в сочувствии к гугенотской ереси уже само по себе являлось по( водом для обвинения в те неспокойные годы. В 1569 г., через год после выхода эдикта короля против гугенотов, Жан Боден был обвинен в ереси и арестован. Тогда ему помогло заступничество генерального прокурора Ги дю Фора и первого президента парламента Парижа Кристофля де Ту. Во время Вафоломеевской ночи 24 августа 1572 г. Жан Боден спасся, спря( тавшись у того же де Ту, о чем упоминает в своем сочинении историк Огюст де Ту, сын президента. Жан Боден значился у королевы(матери как «один из самых зловредных и опасных для Франции людей». Можно предполо( жить, что подобное отношение сложилось из(за того, что Боден был не толь( ко чиновником, но и активным сторонником Парижского парламента [8].
На фоне такого «послужного списка» очень странным выглядит эпи( зод их жизни Бодена, который исследователи предпочитают оставлять без внимания. С 1578 по 1580 гг., будучи «советником и магистратом по рас( смотрению судебных жалоб», Боден принимает участие в процессах о кол(
15
довстве и уже в 1580 г. публикует книгу «Демономания колдунов» [9], в которой дает подробные и исчерпывающие сведения о колдунах и ведьмах и даже указывает на методы борьбы с ними. Исследователи не дают четко( го ответа на вопрос о таком радикальном повороте Бодена от веротерпи( мости к предрассудкам. М.С. Бобкова говорит о том, что для Бодена «Де( мономания» стала попыткой объяснить феномен ведовства с рационалис( тической позиции [10]. С. Гойард(Фабр указывает, что для Бодена — это еще одна возможность выступить в роли юриста, хотя в этот раз юриста уголовного права [11].
Можно выдвинуть несколько предположений.
Во(первых, Боден, будучи одним из оппозиционеров и оставаясь на службе у брата короля, был вынужден написать книгу для того, чтобы от( вести от себя подозрения в ереси. Однако в 1580 г. его покровитель был еще жив и Боден мог не опасаться опалы.
Во(вторых, в связи с волной Контрреформации, начавшейся после Три( дентского собора, обострилось внимание к проблеме ведовства, и «Демо( номания», таким образом, отразила не только социальные настроения эпо( хи, но и религиозное противостояние.
В(третьих, следует учесть и тот факт, что Боден и в «Демономании кол( дунов» остается политическим мыслителем, выдвигая, в качестве одного из аргументов в пользу трактата тот факт, что ведовство — это протест про( тив короля, памфлет, который становится пятном на сиянии королевской власти. Думается, что и в трактате «Демономания колдунов» Боден не от( ступал от линии утверждения приоритета верховной власти в такой нео( бычной для политико(правовой традиции манере.
1.Goyard-Fabre S. Jean Bodin et le droit de la République. P., 1989. P.17.
2.Baudrillart H. Bodin et son temps. Ð., 1853; Chauviré R. Jean Bodin, auteur de «La République». P., 1914; Mesnard P. Vers un portrait de Jean Bodin // Œvres philosophiques de Jean Bodin. P., 1951. P.VII-XXI; Saillot J. Jean Bodin, sa famille, ses origines //Actes du Colloque d’Angers. T.I. P.3; Goyard-Fabre S. Jean Bodin et le droit de la République. P., 1989; Бобкова М.С. Жизненный путь Жана Бодена // Вопросы истории. М., 1997. №9. С.149(154; Она же. Еще одна попытка реконструкции биографии Жана Бодена // Диалог со вре( менем. М., 2000. Вып.5. С.75(101.
3.Jean Bodin, vu par Pierre Bayle // Bodin J. Œvres philosophiques de Jean Bodin. P., 1951. P.XXIV(XXXVII.
4.Mesnard P. Vers un portrait de Jean Bodin // Ibid. P.IX.
5.Goyard(Fabre S. Jean Bodin et le droit de la République. P.19.
6.Бобкова М. С. Жизненный путь Жана Бодена // Вопросы истории. М., 1997. №9. С.150.
7.Goyard(Fabre S. Jean Bodin et le droit de la République. P.19(20.
8.Baudrillart H. Bodin et son temps.
9.Bodin J. De demonomanie des sorciers. P., 1587.
10.Бобкова М.С. Жан Боден и его трактат // Жан Боден. Метод легкого познания истории. С.346.
11.Goyard(Fabre S. Jean Bodin et droit de la République. P.36.
16
Ю.Г. Благодер
(Краснодар)
Проблема объективной характеристики образа китайской традиционной культуры (XVII–XIX веков)
Интерес европейской синологии к парадоксам китайской религиозно( философской классики насчитывает не одну сотню лет. После блестящих работ нашего соотечественника — первого русского академика(китаеведа В.П. Васильева, увидевших свет во второй половине XIX в., и основатель( ных исследований француза А. Масперо, научной общественностью была осознана настоятельная необходимость изучения китайских культурных традиций. Актуальность и значимость этой работы связаны с желанием расширить знания об элитарной и массовой китайской духовной культу( ре, о характере и истории китайской национальной религии.
Для того чтобы понять культуру народов Китая, надо глубоко и серьез( но познакомиться с этой страной. В связи с территориальной отдаленнос( тью и замкнутостью Срединной империи Европа несколько столетий ог( раничивалась? Преимущественно? изучением лишь сведений, сообщаемых ей о Китае или самими китайцами, или европейцами, имевшими случай видеть эту страну. Анализируя исторические труды китайских ученых, мы видим, что этих суждений недостаточно, так как преобладание в них фор( мализма и сухости преподносит только внешнюю сторону китайской жиз( ни. Поэтому важное место среди исторических источников по истории Китая занимают дневники и письма европейцев — очевидцев тех или иных событий, происходивших в этой стране.
Достаточно весомый вклад в изучение китайского духовного наследия внесли западноевропейские и русские путешественники (купцы, дипло( маты, миссионеры, географы, военные), не раз посещавшие китайскую империю в мирное время (чаще для переговоров с властями), либо в пери( од военных действий. Отчеты и путевые заметки, составленные во время пребывания там, дают богатые, но подчас противоречивые, а иногда, к со( жалению, и ошибочные сведения о жизни этого далекого государства. Не( понимание китайской культуры лежит в основе многих из тех неверных представлений и ложных позиций, которые порой оказывают свое влия( ние на людей, недостаточно знающих Китай, стремящихся оценить его с точки зрения привычных для них (выработанных, как правило, на базе ев( ропейской цивилизации) норм, принципов, понятий и стереотипов.
Европоцентристский подход в характеристике исторических событий наиболее рельефно выделяется в работе Э. Лависса и А. Рамбо «Всеобщая история». Уникальная культура династии Мин получает освещение лишь в контексте изучения деятельности европейцев в Китае. Не оставлены без внимания успехи португальцев (в частности, завладение ими Макао), рас( пространение влияния голландских предпринимателей, английских и французских христианских миссионеров [1].
17
После того, как католические священники во главе с легендарным отцом Маттео Риччи достигли Китая и утвердились при императорском дворе, они практически «завалили» Европу письмами, записками, путевыми заметками, докладами, переводами, учеными трудами, раскрывавшими все аспекты ис( тории Китая и его современного состояния. Постепенно складывается мне( ние, что сообщения миссионеров — единственно точная и правдивая инфор( мация — в отличие от сведений, поступающих от незнающих китайского язы( ка путешественников. Такие данные европейская интеллигенция не прини( мала всерьез, даже не подозревая, что «становится жертвой» предвзятого мне( ния иезуитов о Китае, сознательно искажавших, идеализировавших его.
Подобный подход к накоплению знаний, практически лишенный ана( лиза и критических оценок, был неизбежным и в истории русского китае( ведения. Из многочисленных сочинений таких выдающихся российских ученых XIX в., как Н.Я. Бичурин, С.М. Георгиевский, П.И. Кафаров, легко заметить, что авторы находились под сильным впечатлением от высоких моральных стандартов китайской цивилизации. Явно восхищаясь класси( ческим Китаем, сведения о котором они черпали преимущественно из пе( реводившихся ими книг, исследователи не стремились сопоставить эти письменные характеристики с той реальной жизнью, которую они могли наблюдать, живя в столице Поднебесной.
Статьи Н.Я. Бичурина отличались смелостью и оригинальностью. Увле( ченность автора, открывшего для российского читателя богатую и своеоб( разную культуру, обычаи и традиции дальневосточного соседа, сказалась на идеализации им отдельных сторон общественно(политической жизни этой страны, государственного строя и законов маньчжурской монархии, а также в проведении им подчас необоснованных параллелей между Европой и Ки( таем. Он был ярым противником подражания Западу. В одной из своих ста( тей, опубликованной в «Москвитянине», миссионер(китаевед писал: «Если бы мы со времен Петра Первого и доныне не увлекались постоянным и без( разборчивым подражанием иностранным писателям, то давно бы имели свою самостоятельность в разных отраслях просвещения. Очень неправо думают те, которые полагают, что западные европейцы давно и далеко опередили нас в образовании, следовательно, нам остается только следовать за ними. Эта мысль ослабляет наши умственные способности, и мы почти в обязан( ность себе ставим чужим, а не своим умом мыслить о чем(либо» [2].
Важность проблемы объективной характеристики образа китайской культуры заключается в том, что от ее решения зависит рассмотрение мно( гих общих вопросов глобальной темы «Запад — Россия — Восток». При анализе написанного авторами о Китае следует считаться с тем, что их под( ход часто не был однозначно положительным и свободным от влияния устоявшихся, подчас ошибочных схем восприятия китайской культуры. С культурно(исторической точки зрения для них было характерно вполне осознанное стремление понять и интерпретировать типологические осо( бенности китайской духовной традиции.
18
По мнению О. Фишман, с концом XVIII в. кончается «флирт Европы с Китаем» [3]. Изображенный иезуитами Китай теперь вызывает неприязнь путешественников, которые, вернувшись из этой столь хваленой страны, удивляются, что реальность не соответствует их ожиданиям.
1.Лависс Э., Рамбо А. Всеобщая история. Т. 5. М., 1899. С. 814.
2.Тихвинский С.Л. Выдающийся русский китаевед Н.Я. Бичурин // Новая и но( вейшая история. 1977. №5. С. 146–159.
3.Фишман О.Л. Китай в Европе: миф и реальность XIII–XVIII вв. СПб., 2003. С. 521.
Н.В. Терентьева
(Нижневартовск)
Н.А. Халфин и изучение политики России
в Центральной Азии в первой половине XIX века
Среди публикаций отечественных исследователей выделяются труды Н.А. Халфина. Основанные на богатом архивном материале, они наиболее полно освещают политику России в центральноазиатском регионе на про( тяжении XIX в.
Нафтула Аронович Халфин (1921–1987) родился в Киеве, учился на фи( лологическом факультете Киевского университета, окончил же Северо(Осе( тинский пединститут. Историческое образование ученый получил в Томс( ком университете на курсах по архивному делу. В 1945–1956 гг. Н.А. Хал( фин возглавлял Центральный государственный исторический архив УзССР, преподавал в Среднеазиатском (позднее — Ташкентском) университете, ра( ботал и в Институте истории и археологии Академии наук УзССР.
В 1956 г. Н.А. Халфин стал сотрудником Института востоковедения АН СССР. После защиты докторской диссертации он был назначен руко( водителем группы по изучению Средней Азии [1].
Н.А. Халфин является автором 150 научных публикаций, в том числе 20 монографий. Основное направление его исследований — история при( соединения Средней Азии к России [2] и английская колониальная поли( тика на Среднем Востоке [3].
Несомненным достоинством трудов Н.А. Халфина является широта ис( точниковой базы. Он ввел в научный оборот большой массив документов из архивов Москвы, Ленинграда, Ташкента, опубликованные материалы, публицистические и периодические издания. Хотя условия того времени не позволили Н.А. Халфину ознакомиться с материалами, хранящимися в британских архивах.
Большое значение Н.А. Халфин придавал изучению документов воен( ного ведомства Российской империи, игравшего важную роль в разработ( ке и реализации среднеазиатской политики. Так, источники, хранящиеся в военно(историческом архиве, содержат сведения о деятельности генерал(
19
губернаторов, определявших наступательный характер политики России в Средней Азии, а также о политике Великобритании в этом регионе.
Основываясь на материалах этого архива, Н.А. Халфин сделал вывод о двойственности среднеазиатской политики России в XIX в., обусловлен( ной тем, что представители военного министерства были сторонниками решительных действий в Средней Азии, тогда как дипломаты призывали к более осторожному курсу [4].
Н.А. Халфин подготовил к публикации сочинения выдающихся иссле( дователей Центральной Азии первой половины XIX в. П.И. Демезона и И.В. Виткевича [5]. Они являются ценными источниками для современ( ных исследователей, занимающихся изучением быта туземцев и политики российсской администрации.
Вмонографии «Три русские миссии», изданной в 1957 г., Н.А. Халфин исследовал задачи и результаты экспедиции востоковеда Н.В. Ханыкова в восточный Иран (1858–1859), дипломатического посольства во главе с полковником Н.П. Игнатьевым в Хиву и Бухару (1858), поездки Ч.Ч. Ва( лиханова в Кашгар (1857–1859). [6].
Эти экспедиции, согласно Н.А. Халфину, преследовали единую цель — изучение политического и экономического положения стран Азии, возмож( ностей их использования в качестве рынков сбыта для развивающегося в России промышленного капитализма. Политическая задача экспедиции, связывавшаяся исследователем с англо(русскими противоречиями на Сред( нем Востоке, заключалась в стремлении российского правительства поме( шать укреплению влияния Англии в Средней Азии. Н.А. Халфин обращал внимание, что центральное место в программах миссий занимали торго( вые проблемы: освоение пути в Среднюю Азию через Каспийское море, наблюдение за деятельностью англичан в среднеазиатских рынках, улуч( шение условий русской торговли в регионе [7].
Дипломатическим отношениям России со среднеазиатскими страна( ми в первой половине XIX в. посвящено специальное исследование Н.А. Халфина, в котором акцентировано внимание на отсутствии у царского правительства детально разработанных планов применительно к Средней Азии, рассчитанных на длительную перспективу. Поэтому власти ограни( чивались решением частных задач: разведка, строительство пограничных укреплений, освобождение невольников, заключение письменных дипло( матических соглашений со среднеазиатскими правителями. Не добившись на этих направлениях реальных результатов, правительство, как считал Н.А. Халфин, перешло к применению военной силы [8].
Воценке Н.А. Халфина англо(русское соперничество выступало в роли «катализатора» среднеазиатской политики России. Военные операции в среднеазиатских государствах в 1864–1865 гг., целью которых являлось со( единение Оренбургской и Сибирской пограничных линий, были ускорены,
сточки зрения ученого, британскими происками на Среднем Востоке и стрем( лением России добиться реванша за поражение в Крымской войне [9].
20