uchebniki_ofitserova / разная литература / Сборник_Историк и его эпоха

ном городе, или говоря шире, в одном месте — одна Церковь. Не может быть

водном месте нескольких поместных Церквей. Последнее — это нонсенс с точки зрения традиции Неразделенной Церкви» [9]. По мнению епископа Илариона, принцип монархического епископата предполагал «закрепление определенной церковной территории за конкретным епископом». В частно( сти, епископ Иларион ссылается на те положения «Апостольских правил», которые «настаивают на том, что епископ не должен оставлять свою епар( хию и самовольно переходить в другую (Ап. 14); епископ не может рукопо( лагать вне пределов своей епархии (Ап. 35); отлученный от церковного об( щения клирик или мирянин не может, перейдя в другой город, быть принят

вобщение другим епископом (Ап. 12); клирик, перешедший в другую епар( хию без воли своего епископа, лишается права священнодействия (Ап. 15); запрещение или отлучение, наложенное на клирика одним епископом, не может быть снято другим епископом (Ап. 16 и 32)» [10].

Таким образом, принцип «канонической территории» представляет собой конструкт определенных исторических фактов и норм каноничес( кого права. Выдвигая принцип «канонической территории» и настаивая на его признании другими православными патриархатами, Ватиканом и лютеранами — ОВЦС ведет активную деятельность на этом направлении

— РПЦ по сути дела, предлагает последним разделить вместе с ними сфе( ры ответственности в христианском мире.

1.Устав Русской Православной Церкви. I.2. [электронный ресурс; режим доступа]: www.russianorthodoxchurch.ws/synod/documents/mat_confshitikov.html.

2.Устав РПЦ.I.3. http://orthodox(church.tripod.com/ustav.htm. Кроме того, некото( рые представители духовенства РПЦ относят к канонической территории МП и другие области, например, Северную Америку. См.: Шитиков И., свящ. Север( ная Америка, как каноническая территория Русской Церкви [электронный ре( сурс; режим доступа]: www.russianorthodoxchurch.ws/synod/documents/ mat_confshitikov.html.

3.Православие и инославие — продолжающийся диалог. Интервью патр. Алексия II [электронный ресурс; режим доступа]: www.mospat.ru/index.php?page=26545.

4.Еп. Венский и Австрийский Иларион (Алфеев Григорий Валериевич) (1966 г.) — православный богослов и патролог, доктор философии Оксфордского Универ( ситета, доктор богословия Свято(Сергиевского православного богословского института в Париже, член Синодальной Богословской Комиссии, руководитель Секретариата по межхристианским связям ОВЦС МП.

5.Прот. Владислав Цыпин (1947 г.) — доктор церковной истории, профессор МДА, председатель Историко(правовой комиссии РПЦ, крупнейший специалист по каноническому праву.

6.Православие и инославие — продолжающийся диалог. Интервью патр. Алексия II [электронный ресурс; режим доступа]: www.mospat.ru/index.php?page=26545.

7.Цыпин В. Курс церковного права. Клин, 2004. С.278(286.

8.Еп. Венский и Австрийский Иларион (Алфеев). Принцип «канонической терри( тории» в православной традиции // Православное свидетельство в современ( ном мире. СПб., 2006. С.205.

181

9.Православие и инославие — продолжающийся диалог. Интервью патриарха Алек( сия II // http://www.mospat.ru/index.php?page=26545.

10.Еп. Венский и Австрийский Иларион (Алфеев). Принцип «канонической тер( ритории» в православной традиции. С.199.

В.В.Менщиков

(Курган)

Историческое познание и ценности общественного сознания

Развитие науки в ХХ в. убедительно показало принципиальную зави( симость результатов познания от исследовательского инструментария по( знавательной деятельности. Не случайно, что один из наиболее оригиналь( ных отечественных философов, Г.П. Щедровицкий, еще в 1980(х гг. назвал грядущий XXI в. веком методологии. Современное состояние естествен( нонаучного и, в особенности, гуманитарного знания подтверждает это про( роческое утверждение. Наиболее актуальные и эвристически плодотвор( ные дискуссии в сфере социогуманитарных наук идут в области методоло( гии. Процесс познания сложен сам по себе, а особенно прошлой истори( ческой реальности, которая не дана нам непосредственно, поэтому теоре( тико(методологическая составляющая конкретного исследования приоб( ретает самостоятельное значение.

Описание прошедшей исторической реальности производится современ( ным языком, историки используют современный понятийный аппарат. Это приводит к формированию серьезной проблемы адекватности историчес( кого знания. Ретроспективный характер исторического познания неизбеж( но создает интеллектуальные ловушки модернизации реконструируемых образов исторической реальности. Историк в процессе познания обречен идти, как по лезвию бритвы, стараясь не впасть в соблазн презентизма, а, с другой стороны, не раствориться в изучаемом объекте, иначе, к примеру, древнеегипетскую цивилизацию можно было бы описать исключительно древнеегипетским языком. Таким образом, возникает вопрос: до каких пре( делов, а главное — каким образом мы можем элиминировать влияние совре( менных представлений на конечный адекватный результат историописания? Не претендуя на всеохватный ответ, тем более, что по этому поводу в совре( менной историографии уже даны самые разнообразные ответы [1], порою диаметрально противоположные, скажем, что проблема должна не только быть вербализирована, но и раз за разом артикулироваться с целью выявле( ния все новых и новых аспектов и нюансов ее понимания.

Среди многочисленных элементов сознания, влияющих на процесс позна( ния, далеко не последнее место занимают ценностные установки. Рассмотрим один из конкретно(исторических примеров такого влияния. Наверное, мно( гим хорошо известна высокая степень противоречивости оценок так называ( емойфеодальнойраздробленности.Осмелимсяутверждать,чтоэтоединствен( ный период в рамках различных версий национальных историй, при характе(

182

ристике которого отмечают отрицательные последствия перехода общества в эту стадию. В наибольшей степени это было характерно для литературы со( ветского времени, но и в более поздних изданиях мы встречаем подобное. По мнению Б.А. Рыбакова, для феодальной раздробленности в большей мере ха( рактерны «длительные кровопролитные усобицы князей». Далее он отмечает отрицательные стороны эпохи — ослабление военного потенциала, между( усобные войны и, что особенно важно, возрастающее дробление княжеских владений [2]. В коллективном труде ученых Московского университета под редакцией Л.В. Милова также отмечаются негативные последствия феодаль( ной раздробленности [3]. Даже если нет прямого указания на отрицательный характер качеств эпохи, используемая риторика, пусть и в имплицитном виде, формирует вполне определенное отношение к описываемому объекту. К при( меру, в «Истории государства и права России» под редакцией Ю.П. Титова говорится о прогрессе в сфере производительных сил, на базе которого про( исходит появление «предпосылок преодоления (выделено нами — В.М.) фео( дальной раздробленности» [4]. Или еще более определенно: «татаро(монголь( ское нашествие… застало Русь цветущей, богатой и культурной страной, но уже пораженной ржавчиной феодальной удельной раздробленности» [5]. Негативные коннотации, на наш взгляд, достаточно очевидны. Тем не менее, авторы подобных работ с завидным упорством, как некое заклинание, говори( ли о закономерном характере наступившей эпохи. Характерное в этой связи утверждение: «В сознании последующих поколений политический распад Руси на отдельные части понимался как большое несчастье, как откат обще( ства назад… Все это так. Но история меряет не годами и даже не десятилетия( ми, а столетиями. С точки зрения общеисторического развития политическое дробление Руси — лишь закономерный этап на пути к будущей централиза( ции страны и будущему экономическому и политическому взлету уже на но( вой цивилизационной основе» [6].

Итак, налицо ярко выраженная противоречивость оценок — с одной стороны, исследователи довольно определенно выделяют негативные по( следствия, однако констатация этого противоречит изначальным установ( кам о поступательном прогрессивном развитии общества и, прежде всего, государства. В рамках этой логики период раздробленности между так на( зываемым раннефеодальным и централизованным государством выглядит как досадное недоразумение. Вновь приведем достаточно характерную цитату: «Естественное для феодализма натуральное хозяйство, отсутствие развитых экономических, торговых связей были типичными для периода раздробленности. И именно это способствовало определенному истори( ческому прогрессу (безусловно, временному)…» [7] Если прогресс и был, то, как утверждает автор, «безусловно, временный». Тем не менее, уже в советской историографии данное противоречие замечалось и осмыслива( лось. Вот что писал по этому поводу один из патриархов советской исто( риографии Б.А. Рыбаков: «Необходимо отказаться от понимания всей эпо( хи феодальной раздробленности как времени регресса, движения вспять».

183

Далее он критикует привычные научно(учебные формулировки — «Киев( ская Русь распалась» или раздробилось и т.п. «Читатель сразу начинает со( жалеть о том, что прекрасное государство, воспетое былинами и летопися( ми, «раздробилось», «распалось»: нечто целое перестало существовать и превратилось в обломки, в осколки, которые по самому терминологичес( кому смыслу должны быть хуже непотревоженного целого» [8]. Именно в этих рассуждениях наиболее полно и четко воплотилась одна из господ( ствующих ценностей как советского, так, в значительной степени, и совре( менного общественного сознания — ценность государства, его целостнос( ти. Сознание отказывается рассматривать как позитивное любое дробле( ние, разъединение государственного целого. Даже Б.А. Рыбаков, прямо указывавший на рассматриваемое нами противоречие, не может удержаться от вполне оценочной реплики, уже цитированной нами, о «ржавчине» фе( одальной раздробленности.

Не углубляясь в рассмотрение причин формирования указанной цен( ности — это тема отдельного исследования, отметим достаточную объясни( мость и даже, в известном смысле, естественность ее для отечественного ис( торического сознания. Существенное преобладание страноведческого (на( ционально(государственного) принципа в построении учебных историчес( ких дисциплин укрепляет бытование этой ценности, но, с другой стороны, способствует формированию устойчивых стереотипов сознания. Некоторые черты этого и последствия были показаны выше. Но, как утверждает ряд современных исследователей, «в наши дни не кажутся столь уж неопровер( жимыми, как несколько лет назад, постулаты… об a priori более высоком уров( не развития государства по сравнению с любым негосударственным обще( ством. Стало очевидным, что негосударственные общества не обязательно менее сложны и менее эффективны» [9]. Кстати, сегодня существует, на наш взгляд, довольно оригинальная точка зрения на средневековое общество, его социально(политическую организацию как на альтернативную государствен( ной. В частности, Тили и ван Кревельд среди конститутивных признаков государства выделяют признак территориальности, они пишут, что «оно контролирует четко очерченную (welldefined), целостную (continuous) тер( риторию» [10]. В свою очередь, У. Опило и С. Розоу отмечают: «Принцип суверенности государства соединил политическую власть с определенной территорией. Возникла возможность для воображения политического про( странства совершенно новым способом, как однородной, целостной терри( тории. Король стал рассматривать своих подданных, все население подвла( стной ему территории как единый объект, очерченный проведенными в фи( зическом пространстве границами, подлежащий упорядочиванию и адми( нистрированию» [11]. Ничего подобного при так называемом феодализме, в эпоху политической раздробленности, не было. В это время «объектом по( литического контроля выступали не столько территории, сколько люди, а сложность сплетения их личных связей и зависимостей исключала возмож( ность монопольного доминирования даже на самом ничтожном клочке зем(

184

ли и не позволяла возникнуть идее, ни тем более практике сколько(нибудь жесткой демаркации границ» [12].

Приведенные выше точки зрения и рассуждения вроде бы подтвержда( ют мнение о средневековой раздробленности как упадке государства, даже формировании альтернативных государству путей политической эволюции. Безусловно, весьма интересная и заслуживающая дальнейшего изучения по( зиция, однако и в ней мы можем усмотреть некоторое не совсем критичес( кое следование стереотипам, но теперь уже в отношении к ранним государ( ственным образованиям, предшествовавшим средневековой раздробленно( сти. Следуя этой логике и рассуждениям отечественных историков, цити( рованных нами выше, получается, что Московская Русь типологически бли( же к Киевской Руси, французское королевство — к франкскому государству Хлодвига, а средневековая раздробленность — это либо упадок и регресс государственного развития, либо попытка реализации совершенно иной аль( тернативы социально(политического развития. Скорее всего, здесь мы име( ем дело с некритическим использованием современного понятия государ( ства. Не лишним было бы здесь напомнить о некоторых важных особеннос( тях современной эпохи: с одной стороны, вполне очевидны процессы всеоб( щей унификации и стандартизации глобализирующегося мира, с другой сто( роны — парадоксальное увеличение фрагментарности мира (этничное, со( циальное, религиозное и т.п.), выражающееся в многочисленных конфлик( тах идентичностей. Как ни странно, но обе указанные тенденции властно пытаются превратить историческое познание в свою «послушную служан( ку», пытаясь осовременить историю, сделать ее близкой. В результате «те( ряется фундаментальный для истории разрыв между прошлым и настоя( щим» [13]. Можно согласиться с утверждением американского историка А. Мегилла, что «в глобализированном обществе, где (по крайней мере, на не( которых уровнях) имеет место гомогенизация, чрезвычайно важно артику( лировать такие репрезентации, которые отражали бы представления о мире, отличные от наших собственных» [14].

Многие исследователи совершенно справедливо отмечают: «В древне( русском обществе эпохи раннего Средневековья отсутствовало общее по( нятие «государство». В общественном сознании, конечно, существовало представление о «Русской земле» как особом политическом целом, но та( кое «государство» неразделимо сливалось с физической личностью носи( теля высшей власти — князя… Монарх и был для людей того времени ре( альным воплощением государства» [15]. Такое государство, с современ( ной точки зрения, не совсем и государство, некоторые исследователи даже используют термин «неполное государство»: «часто такие «неполные» го( сударства только надстраивались над обществом, ограничиваясь военны( ми и перераспределительными задачами, сбором дани, повинностей и по( шлин, не проникая в толщу его жизни» [16]. И вот здесь мы видим суще( ственно важное замечание, несколько образное, о «толще жизни», куда го( сударство в тот период не проникало. Отечественные историки и юристы

185

XIX в. любили использовать термин «государственный быт», которое, как нельзя кстати, подходит к существу описываемых проблем. Использова( ние термина «быт» непосредственно выводит нас на проблемы повседнев( ной жизни и культуры общества. Как раз о государственном быте, то есть повседневности, в эпоху Древней Руси говорить и не приходится. Подав( ляющая часть населения жила вне этих рамок, воспроизводя повседневно нормы по сути негосударственной жизни. Степень реальной взаимосвязи подавляющих масс населения с государственной верхушкой была ничтож( ной. С начала же дробления, а вернее, дифференциации политической вла( сти, государство само «стремится» приблизиться к конкретному человеку в лице удельного князя, боярина, феодала, который становится реальным воплощением государства как «государь» для населения уделов и феодаль( ных вотчин и подобного рода земельных владений. Именно в этих рамках и происходит постепенное формирование так называемого государствен( ного быта, поскольку практически каждый человек ежедневно сталкивал( ся с проявлениями указанной власти. Исходя из этих рассуждений, как раз эпоха средневековой раздробленности и создала реальные предпосыл( ки для формирования «полноценного» государства, тем самым, возникает возможность снять противоречия между ценностью государства и осмыс( лением исторической изменчивости этого феномена.

В заключение еще раз обратим внимание на необходимость осознан( ного историописания. Только тогда, когда исследователь в ходе рефлек( сии осознает то, что оказывает влияние на применяемые им объяснитель( ные механизмы (идеологические и политические пристрастия, модные риторические приемы и популярные лексические комплексы, конвенцио( нальные установки научного сознания и т.д.), возможно получение пози( тивного знания.

1.Савельева И.М., Полетаев А.В. О пользе и вреде презентизма в историографии/ / «Цепь времен»: Проблемы исторического сознания. М., 2005. С.87; Гуревич А.Я. История историка. М., 2004. С.182; Каравашкин А.В., Юрганов А.Л. Опыт исторической феноменологии. Трудный путь к очевидности. М., 2003. С.315(316.

2.Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1993. С.469.

3.История России с древнейших времен до конца XVII в. / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006. С.120.

4.История государства и права России / Под ред. Ю.П. Титова. М., 2004. С.33.

5.Рыбаков Б.А. Указ. соч. С.480.

6.История России с древнейших времен до конца XVII в. / Отв. ред. А.Н. Сахаров, А.П. Новосельцев. М., 1996. С.190.

7.История государства и права России. С.32.

8.Рыбаков Б.А. Указ. соч. С.472.

9.Бондаренко Д.М., Гринин Л.Е., Коротаев А.В. Альтернативы социальной эволю( ции// Раннее государство, его альтернативы и аналоги: Сборник статей. Вол( гоград, 2006. С.17.

10.Цит. по: Каспэ С.И. Центры и иерархии: пространственные метафоры власти и западная политическая форма. М., 2007. С.124.

186

11.Там же. С.125. 12.Там же. С.124(125.

13.Мегилл А. Историческая эпистемология. М., 2007. С.449. 14.Там же.

15.История России с древнейших времен до конца XVII в. / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006. С.110.

16.Гринин Л.Е. От раннего к зрелому государству // Раннее государство, его аль( тернативы и аналоги: сб. Волгоград, 2006. С.531.

И.П. Рещикова

(Новокузнецк)

Краеведение как симптом «ландшафтной революции»

Современный этап российской историографии примечателен своей впи( санностью в контекст глобальных социокультурных трансформаций, мас( штаб которых значительно больше странового. Речь идет о геополитичес( кой перестройке Северной Евразии, в ходе которой советский культурно( символический порядок мучительно преобразуется в новый смысловой и предметный континуум. Этим процессом затронуты все уровни реальнос( ти — от внешней политики государства до ткани повседневности, от обра( за науки в целом до картины мира рядового социального актора.

Вданном контексте дисциплинарные изменения отечественной истори( ческой науки являются, с одной стороны, фактором обновления методоло( гического арсенала, применяемого к анализу происходящего со страной, но,

сдругой стороны, сами должны рассматриваться как элемент «живой эмпи( рики», как подлежащий историческому (само)исследованию феномен рос( сийской современности. Трансформации исторического знания последних двух десятилетий радикально обновили его тематику, категориальный ап( парат, круг источников, спектр методов. Изменилась локализация дисцип( лины в пространстве гуманитаристики, иным стало и внутридисциплинар( ное «картографирование» поля исторической науки. Одним из наиболее заметных процессов следует признать наблюдаемую с начала 1990(х годов работу по изменению статуса краеведения как отраслевой истории.

Всовременной литературе освещаются различные аспекты этого дви( жения. В частности, в 2000(е гг. обозначилась линия концептуализации возрожденного краеведения во вновь формируемой области локальной ис# тории [1]; при этом исследователи решают задачу демаркации предмет( ных полей целого спектра субдисциплин и направлений постперестроеч( ной историографии (и в то же время — их «подлинно научного синтеза»). При всем разнообразии детализаций лейтмотивом текущего «краеведчес( кого дискурса» является обсуждение статуса этой области историографии в контексте переориентации науки с макро — на микромодели, в ситуации примирения «старой» и «новой» традиций в российской историографии региональной истории. То есть, помимо методологической специфики кра(

187

еведения, активно обсуждаемой в последнее десятилетие проблемой яв( ляется его место в дисциплинарной иерархии истории.

Однако эти дискуссии ничем содержательным пока не результируют( ся. Их циклическое возобновление не идет дальше вращения вокруг од( них и тех же понятий — регионология, «академическая» или «большая» ис# тория, провинциальная историография, (новая) интеллектуальная исто# рия, культурная история, локальная история и т.д. Именно этими истори( ографическими конструктами размечается в последние годы интеллекту( альное пространство, в котором — проводя границы сегодня так, а завтра иначе — и предпринимаются попытки локализовать краеведение и тем са( мым придать ему неотчуждаемый статус в системе исторического знания. Однако таким способом вопрос о статусе краеведения решить вряд ли уда( стся. Приведенный неполный перечень смысловых ориентиров дискуссии представляет собой недифференцированную «кашу» из несводимых к еди( ному основанию феноменов. Это значит, что выстраиваемая таким обра( зом модель исторического знания являет собой «стереометрическое» со( оружение из расположенных на разных «этажах» традиций, направлений, методологий, разделов исторической науки, в то время как исследователи, пытаясь найти подходящее место для краеведения, воспринимают это со( оружение «планиметрически» — в виде некоего двухмерного поля, на ко( тором можно по(разному проводить границы, выкраивая пространство для нового элемента.

Нам представляется важной постановка вопроса о статусе краеведения в ином ракурсе — «экстерриториальном» по отношению к историческому знанию и даже к гуманитаристике в целом. «Краеведческий бум» после( дних 10–15 лет в России, взятый как исследовательская проблема, требует его экспонирования на более обширном социокультурном фоне, не огра( ниченном дисциплинарными рамками историографии и даже парадигмаль( ными изменениями в системе науки как таковой. Что же может стать адек( ватным контекстом для теоретического позиционирования краеведения на современном этапе его развития?

Таковым является длящаяся «величайшая ландшафтная революция», масштаб которой настолько значителен (и потому малозаметен в мелкой оптике современности, замкнутой на самой себе), что «даже мировые войны не меняли ландшафт сильнее и быстрее» [2]. Распад страны, где был реали( зован планетарный имперский проект, оставил ее жителей среди груды об( ломков, из которых выстраивается новая реальность (рекомбинация этих фрагментов меняет смысл целого и, конечно, не обходится без новых ком( понентов). Аналитический инструментарий для осмысления возможностей и ограничений краеведения в контексте современных социокультурных про( цессов предоставляет герменевтика ландшафта, разработанная В.Л. Каган( ским в традициях школы теоретической географии Б.Б. Родомана.

Самим своим названием краеведение связано с исследованием про( странственных систем и общностей, то есть мест (имеющих территори(

188

альную «развертку» в физическом пространстве и смысловую эксплика( цию в пространстве фазовом). Категория место является базовой при тео( ретизации культурного ландшафта. Последний включает в себя множе( ство элементов — мест, вещей, тел, имен, групп, поселений, образов, общ( ностей, знаний и т.д., — данных как плотное разнообразное связное осмыс( ленное единство. Он дифференцируется на зоны, между которыми «натя( нуты» силовые линии напряжений: этими зонами являются Центр, Про( винция, Периферия и Граница. Их вариативными комбинациями может быть описан любой ландшафт.

Современная Россия пребывает в стадии преобразования советского ландшафта («пространственной проекции всей советской цивилизации» [2]) в постсоветский, причем продолжающийся постперестроечный этап ландшафтных метаморфоз огромной страны может интерпретироваться как ситуация инверсии Периферии и Провинции.

В структуре СССР, заданной жестким тотализирующим доминирую( щим Центром, основные массивы дореволюционного культурного ланд( шафта были деформированы в ходе ряда глобальных проектов Советской власти (новая жилищная политика, коллективизация, индустриализация и т.д.). В итоге на месте богато развитой Провинции принудительно была сформирована отчужденная Внутренняя Периферия. Понятие «Провин( ция» определяется в культурно(ландшафтной школе как относительно са( модостаточная, внутренне связная зона жизненной повседневности, как обладающая полноценным культурным бытием базисная часть культур( ного ландшафта, составляющая ядро типичности и «нормальности». Пе( риферия же представляет собой вторичный зависимый источник ресур( сов, место решения задач Центра, в содержательном отношении депрес( сивную зону эксплуатации и колонизации без укорененного, т.е. местного, населения, а значит, и без культурной почвы, без практики самоосмысле( ния и самоописания. Периферия живет не для себя.

По наблюдениям исследователей, на наших глазах «в стране явно начало самоопределяться и самоосмысляться нечто пока крайне аморфное, но похо( жее именно на Провинцию» [3]. Это и есть предельное содержание того про( цесса, который в современной литературе получил название регионализация [4] и суть которого составляет рост регионального самосознания, рост реаль( ной и символической значимости регионов (для живущих в них людей) и региональной самостоятельности (иногда до сепаратистских тенденций).

Современной формой самоосмысления постсоветской Внутренней Пе( риферии, тяготеющей к преобразованию в Провинцию, является краеве( дение в разных своих обликах — от текстуально и по законам академичес( кого жанра оформленных глубоких исследований края/города/места до спонтанных феноменов вроде многочисленных локальных сайтов, специ( ально посвященных «нашему уникальному городу/населенному пункту». Волна самовыражения в регионах захлестывает до такой степени, что уже появились формализованные каналы реализации «краеведческих интен(

189

ций», санкционированные местной властью. Так, негласно табуированные в советское время публичные признания в любви к конкретному городу/ краю/месту стали привычным компонентом городского ландшафта. Раз( местившись на рекламных носителях (современной версии наглядной аги( тации эпохи СССР), они стали для жителей места почти столь же про( зрачными (незаметными), какими были и советские лозунги.

Краеведение является важным ресурсом кооперирования местного на# селения в сообщество (в смысле европейского Communitas), последнее от( личается от статистической абстракции население прежде всего своей осоз( нанной связью с местом, которое считает своим. Локальная идентичность предполагает, что люди связывают собственную судьбу, судьбу своих де( тей, свой жизненный успех с жизнью в этом месте и в этом окружении (с этими людьми). Это воля к жизни и развитию на данной территории [5].

Краеведение как форма локальной рефлексии является симптомом на( чавшегося на обломках СССР процесса провинциализации Периферии. В краеведческом мышлении конкретное место предстает как особое, важ( ное, символически центральное, ценное. Данная линия размышления имеет и своих агентов (преимущественно из среды местной интеллектуальной элиты), и свои дискурсивные правила и ограничения. Но главное — она является существенным регионообразующим фактором, благодаря дей( ствию которого происходит становление локального самосознания, куль( тивируется новое, не экстенсивно(ресурсное, отношение к месту. Любая территория может стать Провинцией, то есть обрести жизнь(для(себя, а не для Центра; но это возможно только в результате длительных консолиди( рованных усилий тех, кто в этом месте живет.

Создание метаописаний системы в ее фазовом (смысловом) ракурсе — прерогатива Центра как семиотического фокуса, который интегрирует, структурирует систему, транслирует ее вовне (в пространственном и вре( менном отношении). Функция Центра — работа с текстами, создание кон( цептуальных «автопрезентаций» культурного ландшафта, выработка ин( терпретативных моделей и рефлексивных стратегий. В этом отношении краеведение «на местах» выполняет центрирующие функции, обеспечи( вая полимасштабность культурного ландшафта (маркер его провинциаль( ности, а не периферийности).

Долгое время Россия была страной с преимущественно колониальным пространством, где любая территория ориентировалась на Центр и суще( ствовала только ради поддержания его существования. Превращение ее в страну, где важен и неповторим каждый уголок, поселение, город (кото( рые и сами знают об этом и ценят это) — процесс долгий и непростой. Ему препятствует множество обстоятельств, некоторые из них кажутся сегод( ня непреодолимыми (например, современная градостроительная полити( ка, (де)формирующая облик российских городов по стандартизированной модели зарождающегося общества потребления). Тем не менее, начало ре( гиональному движению положено, и краеведение играет в его развитии

190