uchebniki_ofitserova / разная литература / Сборник_Историк и его эпоха

Данный смысл удачно развивает в своем определении «справедливости» П.А. Рачков: «Справедливость есть такая социально(философская категория, ко( торая выражает идею соответствия между общественной и индивидуальной деятельностью людей, с одной стороны, и ее признанием, духовно(практичес( кой оценкой — с другой, которая проявляет себя в теснейшей связи с принци( пами равенства, права, добра и свободы и наряду с некоторыми вечными, об( щечеловеческими компонентами имеет, во многом, относительный, конкрет( но(исторический характер» [8]. Понятие справедливости, по его мнению, сле( дует отличать от понятия «правды(справедливости». «Правда(справедливость есть ценностное, субъективно(оценочное явление, выражающее такое соот( ветствие сущего должному (точнее говоря, идеям справедливости), которое основывается на адекватном восприятии общего и особенного опыта соци( ально(культурной, и прежде всего, надындивидуальной, субъективно(духов( ной жизни общества, учета его ведущих и перспективных тенденций» [9].

Безусловно, нет и не может быть, по крайней мере, на основе рациональ( ной рефлексии о прошлом идеальной исторической справедливости. Каж( дый раз она «наполняется» составляющими ее понятиями равенства, чест( ности, беспристрастности, свободы, правом. Однако, даже в таком конкрет( но(историческом варианте, она всегда несет в себе некоторое количество общечеловеческих ценностей, формируя нравственный масштаб постиже( ния истории. Это как раз и является одним из условий целостности истори( ческого сознания, которая всегда оказывается подвижной. Историческая справедливость, вытекая из ценностных доминант той или иной культуры, зачастую оказывается более долговременной перспективой при оценках прошлого. Конкретизацией исторической справедливости является поня( тие «историческая правда», которое представляет собой субъективный об( раз исторической справедливости, вытекающий из индивидуальных особен( ностей личности, микро или макросоциальных групп. Т.е., в определенном смысле, «исторической правдой» могут являться и заблуждения, и представ( ления о «мессианском призвании» и т.д. Это задает, в свою очередь, опреде( ленный масштаб исторической справедливости которая, однако, в силу бо( лее широкого контекста, несет в себе общечеловеческое и, являясь также всегда конкретно(исторической, не всегда совпадает с «исторической прав( дой» (историческая вина может осознаваться, но не приниматься).

В заключение надо отметить, что историческая справедливость и исто( рическая правда не являются определенными заменителями историчес( кой истины. Если историческая истина, несмотря на всю свою изменчи( вость, образует, выражаясь в терминах И. Лакатоса, своеобразное «жест( кое ядро» исторического сознания, то историческая справедливость пред( ставляет собой внешний контекст, обрамляющий историческую истину.

1.Соловьев В.С. Философское начало цельного знания. Минск, 1999. С. 805.

2.Ракитов А.И. Историческое познание: системно(гносеологический подход. М., 1982. С.84.

161

3.Столович Л.Н. Об общечеловеческих ценностях // Вопросы философии. 2004. №7. С.90.

4.Там же. С.92.

5.Там же. С.95

6.Киссель М.А. Историческое сознание и нравственность. М., 1990; Парфенов И.Д. Нравственная оценка в историческом исследовании // Исторические воззрения как форма общественного сознания: мат. науч. конф. Саратов, 1995. Ч.1. С.18–22; Гулыга А.В. Историческое сознание // Современные проблемы философии исто( рии: тез. докл. науч. конф. Тарту, 1979. С.16–17; Разин А.В. Моральные абсолюты

висторическом мышлении // Вестн. МГУ. Сер.7. Филос. 1997. №2. С.90–105.

7.Федотова В.Г. Классическое и неклассическое в социальном познании // Обще( ственные науки сегодня. 1992. №4. С.50.

8.Рачков П.А. Правда(справедливость // Вестн. МГУ. Сер.7. Филос. 2006. №1. С.96.

9.Там же. С.100.

М.И. Козлова

(Сыктывкар)

«Pr технологии» в XIX веке: особенности формирования образа князя М.М. Щербатова А.И. Герценом

Представления об исторической личности, сложившиеся в обществен( ном сознании, в основном, зависят от того, какой образ сформировали ав( торитетные исследователи. Воспринятый имидж трансформируется в ус( тойчивый стереотип, который не поддается рационализации.

Несмотря на обилие исследований, личность одного из неординарных представителей российской интеллектуальной элиты XVIII в., князя М.( М. Щербатова (1733–1790), таит в себе еще много загадочного и противо( речивого и потому продолжает оставаться не до конца изученной. Многие ученые остаются в плену стереотипов и клише, создавая лишь выбороч( ные имиджи, не позволяющие составить адекватное мнение об этой важ( ной исторической фигуре.

Как известно, до XIX в. публицистические работы Щербатова не изда( вались, и о нем практически ничего не писали. В 1858 г. А.И. Герцен в Лон( доне в Вольной типографии впервые опубликовал сочинение «О повреж( дении нравов в России», и с этого времени начинается активное изучение творчества и взглядов Щербатова. Особую роль в формировании образа российского историописателя сыграло предисловие Искандера к этому произведению [1].

Выпущенное Герценом издание представляло собой конволют; помимо ра( боты Щербатова в нем опубликовано сочинение другого представителя XVIII в., А.Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву». Герцен осоз( нанно выпустил вместе первые образцы русской революционной и оппози( ционной литературы, полные негодования произведения этих двух мыслите( лей: «идея объединить Щербатова и Радищева в одной книге принадлежит, по всей видимости, самому Герцену, «курировавшему» практически все исто(

162

рические издания Вольной типографии. Это объединение вполне соответству( ет мыслям, высказанным Искандером на страницах своих изданий» [2].

Щербатов и Радищев относились к числу наиболее заметных предста( вителей XVIII в., происходили из древних и богатых родов, активно зани( мались общественной, государственной и литературной деятельностью. При этом Герцен противопоставляет взгляды этих двух мыслителей: «князь Щербатов и А. Радищев представляют собой два крайних воззрения на Россию времен Екатерины. Печальные часовые у двух разных дверей они, как Янус, глядят в противуположные стороны» [3].

Нарочитое сравнение Радищева и Щербатова похоже на те «сопостав( ления, которые делались для идейной полемики 1840–1850(х годов. Не( сколько нарушая рамки историзма, но стремясь приблизить к современ( ности прежние идейные споры, Герцен видит в Радищеве предтечу своего направления, а в Щербатове — «предславянофила»» [4].

Искандер для того, чтобы закрепить в сознании интеллектуальной эли( ты пример для подражания, образ Радищева с идеалами «высоко в небе»[5], на наш взгляд, умышленно антитезой автора «Путешествия» представлял Щербатова с представлениями находившимися «глубоко в могиле» [6]. При этом большую роль сыграл тот факт, что автор «О повреждении нравов в России» воспринимался как один из исполнителей политики Екатерины II, разделявший ее убеждения. Истинные взгляды Щербатова не были извес( тны, т. к. не были изданы его публицистические работы. Сложившийся ко времени публикации «О повреждении нравов» образ Щербатова, защи( щавшего дворянские права и привилегии, уделявшего особое внимание проблемам сословной организации, идеально подходил для представления историописателя «недовольным стариком», который прославлял «скучный и полудикий быт наших предков» [7]. Поэтому Герцен показал Щербатова консерватором, «отождествляя его с непросвещенностью и отсталостью» [8], при этом сам Искандер был убежденным противником этого направ( ления общественной мысли. О Радищеве же, который при жизни опубли( ковал свое «Путешествие» и серьезно за это пострадал, у Герцена сложи( лось впечатление как о первом революционере, который выступал против самодержавия и крепостничества. По мнению Искандера, Радищев «смот( рит вперед, на него пахнуло сильным веянием последних лет XVIII в» [9].

Востребованным героический образ Радищева оказался еще потому, что «потаенные и запрещенные страницы «Щербатова — Радищева» появи( лись в Вольной русской печати в период нарастания первой революцион( ной ситуации в России, на шестом году существования Вольной русской типографии» [10].

Искандер не вчитывается в тексты просветителей, он руководствуется лишь поверхностными сведениями об их взглядах. Главным для Герцена было защитить собственную общественно(политическую позицию: «сопо( ставление и парадоксальное соединение двух внешне противоположных течений русской мысли — характерная черта герценовского историческо(

163

го мышления. Еще не зная о трудах Радищева, Щербатова, Герцен задумы( вался также о предыстории обоих направлений русской мысли» [11].

Герцен использовал различные способы для того, чтобы создать поло( жительный образ Радищева, и более того, продвинуть собственные идеи. Он хорошо знал эффект предварительной «рекламы», поэтому, издавая какой(либо материал, искусственно инициировал ажиотаж вокруг публи( кации и, тем самым, усиливал к ней интерес. По словам Н.Я. Эйдельмана, «в «Колоколе» регулярно сообщалось, что, например, печатается и вскоре будет опубликовано подробное разоблачение уголовной деятельности та( кого(то министра; министр, бывало, ждет несколько недель, трепеща от страха, — что же узнали про него в Лондоне и не придется ли сразу после этой публикации отправляться к царю с просьбой об отставке? Герцен же нередко продлевал пытку и, спустя один(два номера, объяснял читателям, что материал о министре уже набран, но просто его никак не удается «втис( нуть» меж другими крайне любопытными статьями и документами… «Го( сударственные преступники» Герцен и Огарев объявляют и повторяют, повторяют, что готовят вольное издание; и явно сдержат слово» [12].

Публикуя Радищева и Щербатова, Герцен также использовал этот при( ем: «15 апреля 1858 г. Герценовский «Колокол» извещал: «Печатается: Князь Щербатов и А. Радищев (из Екатерининского века). Издание Трюб( нера с предисловием Искандера». Через две недели объявление было по( вторено» [13]. Важным для так называемого «пиара» Радищева и «черного пиара» Щербатова оказался яркий, образный язык предисловия вольного издания, мастерски используемые Герценом слова, врезались в память: «ни( когда еще человеческая грудь не была полнее надеждами, как в великую весну девяностых годов… С восторженными идеалами того времени Ради( щеву пришлось жить в России — слезы, негодование, сострадание, ирония

— родная наша ирония утешительница, мстительница — все это вылилось в превосходной книге» [14]. Про Щербатова же Герцен писал: «отворачи( ваясь от распутнаго дворца сего времени, смотрит в ту дверь в которую вошел Петр I и за нею видит чинную, чванную Русь московскую» [15].

Помимо того, Герцен для формирования необходимых ему образов рос( сийских мыслителей использует эффектные метафоры: «когда Пуритане с Щербатовским омерзением смотрели на развратный двор Карла II, и ка( чая головой вспоминали времена Протектора, не надобно забывать что при всей утомительной суровости своей, пуританские нравы представляли во всей энергии многия стороны англо(саксонского характера; на эти време( на и теперь Англичанин обращается с гордостью» [16].

В результате бытования «конволюта 1858 года» за Щербатовым [17] закрепились ярлыки консерватор, славянофил, стародум, а Радищева ста( ли считать либералом, западником, приверженцем новых идей [18]. Авто( ритет Герцена поспособствовал тому, что сформированные образы Ради( щева и Щербатова в сознании последующих поколений исследователей стали устойчивыми стереотипами.

164

Таким образом, так называемый «пиар» Герценом Радищева, усилен( ный общественно(политическими потребностями XIX в., задал определен( ный вектор оценочно(интерпретационных направлений для изучения на( следия Щербатова.

1.Герцен А.И. Предисловие Искандера // О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева. L., 1858. Факсим. изд. М., 1983. С.V( XIV.

2.Эйдельман Н.Я. Об издании Вольной русской типографии «О повреждении нра( вов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева с предисловием Искандера» // О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путеше(

ствие А. Радищева. М., 1983. С.11.3. Герцен А.И. Предисловие Искандера. С.V.

4.Эйдельман Н.Я. Об издании Вольной русской типографии «О повреждении нра( вов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева с предисловием Искандера». С.12.

5.Герцен А.И. Предисловие Искандера. С.VI.

6.Там же.

7.Там же. С.V.

8.Бугров Д.В. Судьба Российской империи в контексте утопического консерватизма князя М. М. Щербатова // Изв. УрГУ. Екатеринбург, 2007. № 49.

9.Герцен А.И. Предисловие Искандера. С.V.

10.Эйдельман Н.Я. Об издании Вольной русской типографии «О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева с предисло( вием Искандера». С.6.

11.Там же. С.12.

12.Он же. Вослед Радищеву // Факел. Историко(революционный альманах. М., 1989.

13.Он же. Об издании Вольной русской типографии «О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева с предисловием Ис( кандера». С.5.

14.Герцен А.И. Предисловие Искандера. С.V(VI.

15.Там же. С.V.

16.Там же. С.VII(VIII.

17.Пересмотр герценовской оценки Щербатова см.: Артемьева Т.В. От славного прошлого к светлому будущему. Философия истории и утопия в России эпохи Просвещения. СПб., 2005. С.272(273.

18.Развенчивание мифов о Радищеве см.: Кантор В. Откуда и куда ехал путеше( ственник?.. («Путешествие из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева) // Вопро( сы литературы. 2006. № 4.

С.В. Рыбаков

(Екатеринбург)

Концептуальный опыт евразийства: плюсы и минусы

Одним из двигателей современной исторической науки является изу( чение различных интерпретаций исторического процесса. Никаких пре( пятствий для такого изучения нет: сегодня разные модели и версии отече(

165

ственной и мировой истории в научно(исторической литературе представ( лены достаточно полно. Более того, количество работ, посвящённых раз( личным историческим школам и концепциям, постоянно увеличивается.

Сейчас историки имеют полноценную возможность оценить все оттен( ки теоретического и методологического спектра и свободно самоопреде( литься в отношении той или иной исторической концепции. Реализация такой возможности предоставляет исследователям инструменты для все( стороннего анализа исторических явлений, для достижения целостного представления об историческом процессе, для многофакторного изучения истории, свободного от однолинейного схематизма.

Определяя своё отношение к той или иной теоретической модели, ис( торики должны помнить: ни одна из них не может избежать ответов на вопросы о наличии или отсутствии единых для всех стран и народов, уни( версальных исторических закономерностей, о наличии или отсутствии в каждой национальной культуре специфики и уникальности.

Эти вопросы неизбежно встают перед исследователями, обращающи( мися и к российской истории. Этими вопросами определяется обширный проблемный круг. Правомерно ли говорить о тождестве российской циви( лизации с цивилизацией общечеловеческой? Насколько вреден одноли( нейный схематизм во взглядах на русскую историю? Имеет ли историчес( кий прогресс локальные национальные формы? Ограничено ли какими( то рамками культурное, ментальное, социальное многообразие человече( ства? Какова роль духовного взаимодействия между разными народами и цивилизациями? Обходя вниманием эти и им подобные вопросы, едва ли удастся подобрать ключ к пониманию истории России.

Многим современным историкам вполне понятно, что не менее акту( альной, чем поиск всеобщих закономерностей истории, является расшиф( ровка социокультурных архетипов, определяющих бытие и воспроизвод( ство тех или иных цивилизационных сообществ, их своеобразие и отличие друг от друга. Подбор соответствующего научного инструментария для такой расшифровки — задача не простая. Тем важнее для современных ис( ториков обращение к научному и концептуальному опыту тех, кто уже предпринимал попытки решить эту задачу, особенно — если эти попытки были достаточно результативными.

Несомненного внимания заслуживает концептуальный опыт так назы( ваемой «евразийской школы», созданной в 20(е гг. XX в. группой русских историков и философов, эмигрировавших из России после большевистс( кого переворота. В середине 1990(х гг. среди гуманитариев и политиков не только в Российской Федерации, но и в ближнем зарубежье возник нема( лый интерес к евразийству. Он сохраняется и до сих пор. При этом оценки, касающиеся евразийства, сильно варьируются, охватывая самый широкий диапазон — от восторгов до непримиримой критики.

Евразийство было ярким философским и культурно(литературным яв( лением. Центрами деятельности евразийцев были Прага, София, Берлин,

166

Белград, Париж, Харбин. Эта деятельность проявлялась в публичных лек( циях, чтениях, диспутах. В Праге и Париже работали «Евразийские семи( нары», собиравшие большую аудиторию. Евразийцы издавали сборники статей — «Евразийские временники» и «Евразийские хроники», а также газету «Евразия» и журнал «Вёрсты».

Среди создателей евразийской концепции выделялись такие талантливые мыслители и знатоки русской истории, как Г.В. Вернадский, Л.П. Карсавин, Н.С. Трубецкой, Г.В. Флоровский, А.В. Карташёв. Их взгляды были свободны от штампов и стереотипов, они не были сторонниками чрезмерной политиза( ции евразийского движения. Евразийские идеи воспринимались ими, в пер( вую очередь, как основа для создания стройной историософской системы.

Однако евразийство не удержалось в рамках историософской школы, превратившись в политическое движение. Его главным идеологом высту( пил П.Н. Савицкий, мировоззренческие представления которого в ряде моментов существенно отличались от позиций Карсавина, Флоровского, Вернадского. Взгляды Савицкого, выстраиваясь на базе геософии, на под( чинении истории географическим факторам, оказались схематизирован( ными и эклектичными.

Политизация евразийства размыла его историософские принципы и привела его к кризису. Оно приобрело мировоззренческую неоднородность. Этот факт предопределил противоречивую неоднозначность концептуаль( ного опыта евразийства и, как следствие, обширный разброс мнений и оце( нок, касающихся евразийской теории, её плюсов и минусов.

Достижения евразийства относятся, прежде всего, к историософии. По убеждению евразийцев, унаследованного ими от русского учёного XIX в. Н.Я. Данилевского, историческое развитие «локальных» цивилизаций за( висит от природно(географических и культурно(религиозных факторов, специфически воздействующих на социальное бытие разных народов. Ри( сунок истории каждой страны неповторим в силу множества социокуль( турных нитей, из которых он соткан. Внутренняя динамика в развитии отдельных цивилизаций не зависит от абстрактных «всеобщих закономер( ностей» — всякая национальная культура специфична, содержит в себе уникальный практический и духовный опыт.

Историософское крыло евразийцев представляло Россию соборной об( щностью народов, духовным континентом, по социокультурному значению вполне сопоставимым с Европой. Этот духовный континент они и назвали «Евразией». Георгий Вернадский отмечал: «Термин «Евразия» выражает не неопределённую социо(историческую комбинацию Европы и Азии, а громадную специфическую географическую область земного шара» [1].

Вернадский среди основных методологических идей историософской концепции евразийства называл следующие: идея историко(культурного взаимодействия леса и степи, которое вело к созданию империи особого типа; догадка о ритмичности государствообразующего процесса, о чередо( вании интеграции и дезинтеграции на евразийском пространстве — от Ски(

167

фии до СССР; положение об особой духовно(культурной и политико(орга( низующей роли православия; идея цивилизационной самобытности Рос( сии, её сущностных отличий как от Запада, так и от Востока.

Историко(культурное взаимодействие леса и степи Вернадский раскры( вал как веками длящиеся контакты славян(земледельцев с кочевыми пле( менами. Характер этих контактов не был однозначным, постоянно менял( ся — мирные формы взаимодействия чередовались с военными конфлик( тами. В историческом соревновании двух цивилизационных стихий верх брала то одна, то другая, что предопределяло ход и драматургию истори( ческого действия на огромных просторах Евразии [2].

Евразийцы поставили целый ряд актуальных историософских вопросов, касающихся историко(культурного соотношения России, Европы и Азии. Они говорили о равноценности различных этнических культур, порождаю( щей «цветущую сложность», критиковали западный эмпирический рацио( нализм, говорили о бесперспективности униформистской западной культу( ры, негативно оценивали европоцентристскую экспансию и стремление За( пада навязать всем народам унифицированные стереотипы, базирующиеся на западных поведенческих нормах и ментальных ценностях. Евразийцы полагали, что европейская, романо(германская цивилизация не только не является общечеловеческой, но и находится в упадке, ведя человечество в тупик навязыванием ему мировых войн и разрушительных идеологий.

При этом, историософия евразийцев не сводилась к демонстративному антизападничеству. Они признавали необходимость учёта всех позитив( ных тенденций в развитии и Запада, и Востока. Социокультурные шабло( ны отвергались ими не столько потому, что они навязывались именно За( падом, сколько в силу их убеждённости в том, что единая для всех народов схема истории и культуры невозможна в принципе, ибо она входит в анта( гонизм с природным и бытийным многообразием мира. Исходя из этого тезиса, евразийцы признавали право каждого народа — в том числе, есте( ственно, и русского — на самобытность и своеобразие.

Рассматривая российскую цивилизацию как самодостаточную и отвер( гая приписываемую ей матрицу «догоняющего развития», евразийцы при этом предостерегали русских от соблазна некритически заимствовать свойственные Западу формы национализма, выраженные в подчёркнутом высокомерии и в стремлении навязать жёсткие требования другим наро( дам. По мысли евразийцев, Россия, оберегая себя от западной политичес( кой и культурной экспансии, от превращения в колонию Запада, должна оберегать от этнокультурной нивелировки и все проживающие на её тер( ритории народы, впитывая в себя все их культурные достижения. Евра( зийцы отвергли империализм западного типа, говоря о его неприемлемос( ти и даже гибельности для России, государственное устройство которой, по их убеждению, должно основываться на идее всеобщего блага.

Евразийское историософское учение сделало серьёзный шаг к преодо( лению антагонизма между западничеством и почвенничеством, сыграло

168

немалую роль в формулировании ответов на вопросы о смысле истории, о месте России и русского народа в мировом историческом процессе.

Евразийская историософия определялась гуманными, благородными и здравыми мотивами, связанными со стремлением вернуть России наци( ональное достоинство, избавить всех её граждан от комплекса неполно( ценности; предотвратить одностороннюю внешнеполитическую ориента( цию России в пользу Запада; высоко поднять идею интеграции евразийс( кого пространства.

Евразийство, проводя мысль о братстве и солидарности народов, прожи( вающих на общей территории, имеющих общую родину и общую истори( ческую судьбу, категорически отторгало всякий расизм. Основоположник евразийства, Николай Трубецкой писал: «Нужно, чтобы братство народов Евразии стало фактом сознания, и притом существенным фактом. Нужно, чтобы каждый из народов Евразии, сознавая самого себя, сознавал себя имен( но как члена этого братства, занимающего в этом братстве определённое место… Только пробуждение самосознания единства многонародной евра( зийской нации способно дать России(Евразии тот этнический субстрат го( сударственности, без которого она рано или поздно начнёт распадаться на части, к величайшему несчастью и страданию всех её частей» [3].

Очевидно, что слова Н. Трубецкого сохраняют свою актуальность и се( годня, ибо укрепление многоэтничной российской государственности по( прежнему остаётся важнейшей политической темой.

Во время Второй мировой войны евразийцы активно поддерживали

СССР против гитлеровской Германии, часто выступали на радио с пропа( гандой идеи антифашистской коалиции, открыто заявляли о себе как о русских патриотах. Они аргументировали тезис о преемственности совет( ского периода русской истории от периода имперского, объективно ана( лизируя и приветствуя процессы, происходившие в Советском Союзе и связанные с отбрасыванием теории перманентной революции и укрепле( нием государственности.

Заблуждения евразийства были напрямую связаны с деятельностью его геополитического, а точнее — геософского крыла, которое выступало под флагом натурализма, совершенно не чуткого к духовно(нравственной те( матике, и сводило историю к географическим и расово(этническим факто( рам, отрывая её от живого культурно(исторического опыта. Геософы ума( ляли историософскую составляющую евразийского учения — то, что было в нём наиболее ценным, и стремились превратить его в жёсткую идеологи( ческую конструкцию.

В отличие от историософского крыла евразийства, выстраивавшего своё концептуальное учение в рамках дискурса, названного «православным за( мыслом русской истории», евразийцы(геософы фетишизировали и заужи( вали понятие «Евразия», понимая его как замкнутое пространство, обита( тели которого должны противопоставить собственные цивилизационные ценности культурному и мировоззренческому опыту всего остального мира.

169

Идея организации пространства ради самого пространства принимала не( кий неоязыческий смысл.

Православная, смыслоутверждающая историософия не могла органич( но сочетаться с конструкциями натуралистически(мистического характе( ра. По замечанию известного историка Н.А. Нарочницкой, если Карсавин, Трубецкой, Вернадский под евразийством понимали «названный новым термином православно(христианский универсализм, рождающий в госу( дарственном творчестве иное, чем у Запада, отношение к народам и куль( турам», то Савицкий, хотя и говорил о православии как «высшем по своей полноте и непорочности исповедании христианства», на практике «допус( кал столь эклектичное толкование мироздания, что весьма отдалял его от христианского осмысления мира». Если бы Савицкий, по словам Нароч( ницкой, «рассматривал историю через призму православного толкования», то в центр её поставил бы «нравственное напряжение» [4].

Внатуралистической схеме, представленной Савицким и его сторонника( ми, действующим субъектом оказался не народ, а «месторазвитие». Это поня( тие евразийцы(геософы состыковали с понятием «дух Евразии». Этот «дух» выражен в исторической эстафете надуманного единства между империей Чингисхана, Московским царством, Российской империей и Советским Со( юзом. Очевидное различие в историческом развитии этих образований в гла( зах евразийцев(геософов перевешивалось объединяющей их территорией.

Минусы евразийства связывались с его идеологизацией, выразившей( ся и в тяге к изоляционизму от остального мира. Посткоммунистическую Россию евразийцы(геософы хотели скрепить православием, в котором они видели не путь к истине, а стержень идеократической системы. На практи( ке эта система неизбежно превратилась бы в очередную социальную уто( пию. Савицкий и его сподвижники, выступая против западнической пара( дигмы истории, сами отнюдь не были свободны от её влияния и по(геге( левски «заигрывали» с пресловутым «духом истории».

Исследователь евразийства В.В. Аксючиц отметил: «В своей концеп( ции идеократии евразийцы многое списывали с большевистского режима, хотя и оговаривались, что тот испорчен прозападной коммунистической идеей. Считая коммунистов бессознательными исполнителями воли хит( рого Духа истории, они наивно надеялись использовать структуры боль( шевистской власти для вытеснения коммунистической идеологии право( славно(евразийской» [5].

Всилу своей концептуальной неоднородности евразийство не смогло пол( ностью раскрыть свой познавательный потенциал. Однако это не значит, что к евразийству не нужно обращаться и его не нужно изучать. Наоборот, его нужно внимательно изучать, «разводя» его достижения и промахи. Концептуальный опыт евразийцев предоставляет историкам и философам богатый и интерес( ный материал для историософских размышлений, для расширения научно(те( оретического и методического диапазона исторических исследований, для со( вершенствования профессиональных приёмов и навыков.

170