Заключение.
Обзор повседневности 60-х годов позволил сделать выводы относительно некоторых ее аспектов. Общество после драматического, трагического и героического тяжелого сталинского времени входит в веселое и красочное хрущевское.
Относительно устойчивый период советской классической политической стабильности – 30-е годы, обеспечивался за счет большого процента монополии власти над всеми сферами жизни социума. Смена поколений, противоположный «культу личности» курс политики Хрущева, подрывают жесткий контроль, чувствуются расшатанность и дезориентация. В «железном занавесе» появилась прореха, сквозь которую просачивается новая информация, послевоенные свежие веяния, иными словами – допуск к ранее запретному.
Противоречивость сложившейся ситуации заключается в надломе: ощущение человеком 60-х преодолимости «темного» прошлого, «томная жажда» формирования частной, бытовой жизни, при сохранившейся необходимости нести на себе тяжесть высокой исторической задачи – построения «светлого будущего», рая на земле. Возникает невроз: цель остается возвышенной, несущей тяжеловесную советскую космогонию сознания, от которой не отрекаются вполне, а запросы простого советского человека в связи с новым пониманием времени, послевоенным желанием тихого счастья, идут в диаметрально противоположную социалистическим установкам сторону.
Попробуем подвести краткие итоги по расмотренным в данном исследовании категориям.
В 60-х противопоставление миру западному в бинарных оппозициях – чужие/свои, они/мы, приобретатели/изобретатели, инициатива/дисциплина, независимость/уступчивость, ложь/правда и так далее – не теряют своей значимости.
Область труда и подвига по-прежнему обслуживает индустриальные интересы государства, что искусственно поддерживается печатными источниками. Прославляют труд и производственный подвиг, восхваляют простые профессии как самые высокие и прекрасные дела человека на земле. Люди, уезжающие на строительство новых городов, заводов, освоение новых земель имели минимум благ, и именно это рассматривалось как положительный императив, а те, кто остаются сидеть дома, равнодушно наблюдать за развитием событий в стране, обставлять себя материальными благами без духовного вложения (буржуазность), получают уничижительное определение мещан.
В то же время ощущается упадок престижа героического и подвига. Постепенно подвиг героический и романтический превращаются в бесконечный трудовой творческий подвиг: чувство необычности (покорение глубин страны и недр родной земли), праздничности (субботник, например), вписывается в обычную будничную жизнь и перестает осознаваться из ряда вон выходящим, приобретает повседневный и тотальный характер.
В быту советский человек жил, пряча свои психические влечения и желания, рассеивая их в интерьере жилого помещения пастельными красками и резкими контрастами. Почти полное отсутствие отдыха и уюта в общежитиях и коммунальных квартирах подспудно накапливало внутреннее напряжение, что в итоге отрицательно сказалось на восприятии советской системы.
Повышенная подвижность мебели, ее многофункциональность и способность до времени исчезать из виду происходят от вынужденного приспособления к недостатку жилой площади, которая в 60-е воплотилась в домах-хрущевках взамен домов барачного типа. Это ухищрения от бедности, пронизывающей практически все социальные слои общества в целом.
Законы простоты, скромности и удобства служили советской идеологии вспомогательными средствами в борьбе с социальным неравенством, с теми, кто хочет выделиться, не быть как все: люди не имели представления об отличительных признаках аристократии родовой, поэтому, подобно западному человеку, следовали ценностям аристократии денежной, которая сводила понятие вкуса к пышности.
Советская парадигма воспринимает любую вещь как знаковую. Любое незначительное отклонение от нормы получает отрицательную окраску. На протяжении 60-х на примере развития моды особенно заметны процессы снижения идеологической знаковости в оценке действительности. Канон простоты и скромности как нельзя лучше подходил к идее советского коллективизма – не выделяться, и послевоенной бедности большинства населения.
Но молодому поколению 60-х как раз этого-то впервые и захотелось после долгих лет лишений. На смену мрачному однотонному серьезному сталинскому времени, лишенному разнообразия, пришло хрущевское – веселое, карнавальное, маскарадное. А какой карнавал без разноцветных костюмов?
Если в начале 60-х советский канон моды базировался на двух основных понятиях: “просто” и “скромно”, которые вместе составляли базу канона красоты - простая ткань постулируется как образ серьезности, надежности, строгости и честности человека, и, наоборот, вычурность, броская нарядность, замысловатость в рисунках тканей получают отрицательное значение, определяются как какофония и стиляжество. К концу 60-х приходит понимание бессмысленности тотальной знаковости одежды: человек должен одеваться так, как он хочет, это не общественная, а частная проблема.
Полнота считается знаком буржуазности. Советская система построила четкую схему идеальной женщины, молодая-высокая-стройная преподносится как положительный императив, пожилая-низенькая-полная как негативный образ. Вытеснение старческого тела, отсутствие разнообразия фасонов для полных констатирует невротический характер общества, в котором маскируется забвение и смерть на мифологическом уровне.
Тема освобождения женщины сохраняет свою актуальность с 20 - 30-х годов. Но происходит не освобождение женщины, а эмансипация ее функций: с одной стороны, женщина должна трудиться на производстве и участвовать в общественной жизни, с другой стороны, традиционно женский труд рассматривается как знак низкого статуса и воспринимается как позорный для мужчины. Обсуждение этой темы на страницах женских журналов говорит об актуальности проблемы.
Представление женщины о себе должно резко меняться в зависимости от перехода от одной роли к другой – “с утра – рабочая спецовка, к вечеру она должна была превратиться в очаровательную хозяйку дома, которая в блузке с оборочками ожидает прихода мужа.”
Цвет рабочей спецодежды не должен быть ярким (вульгарным), бросающимся в глаза, поскольку женщина в таком наряде станет чистым объектом предельного внимания мужчины, что будет снижать производительность труда. То же происходит и с одеждой – четкая регламентация что и куда одевать.
Большую часть времени женщина проводит на производстве и дома, без особого внимания к себе, как к женщине, в смысле объекта самоидентификации. К концу 60-х этот интерес возрастает. При явном минимуме предлагаемых балахоновидных фасонов рабочей одежды, женщины шьют ее сами или на заказ.
После отмены аборта в 1955 году то, о чем так долго молчали продолжительное время, в виде рассказа или беседы с врачом-гинекологом освещается. Признается, что старшее поколение все ещё не опомнилось от времени запрета аборта в сталинский период, и неосознанно продолжает проецировать свои устаревшие установки поведения на молодых: принуждают пользоваться услугами “бабок”, поскольку беременность вне брака по старинке – стыд, распущенность и позор.
Советское государство утверждает, что только оно одно защитит женщину и ее ребенка от различных опасностей, закрепляя за собой роль отца-оберегателя, вымещая непосредственного исполнителя роли – мужчину.
Женщина в сущности унижена, но не одна она. Настойчиво прослеживается феминизация общества в целом и мужчины в частности. Мужчина зачастую рассматривается как разрушительный фактор: прогуливает зарплату, работу, беспробудно пьет, бьет жену, безответственнен к обязанностям. Женщина (девочка, девушка), напротив, выступает как положительный императив. Это отражается в печати, и чаще всего в советских поэтических произведениях. Мальчик здесь рассматривается как трус, девочка же напротив, всегда храбрая. Стихотворение строится по антонимичному принципу - отрицательный полюс для мужского пола, положительное центрирование для женского.
Уже с середины 60-х начинается постепенное закрепление противоречия: требование работы на производстве на благо общества, с одной стороны, необходимость материнства, с другой.
Женщина оставалась равноправной до тех пор, пока могла выполнять установки государства в обязательной занятости в общественном производстве наравне с мужчиной – это главное и необходимое условие достижения равенства с точки зрения марксистской идеологии.
После отмены аборта, как только женщина не могла больше выполнять функции рабочего в силу специфического положения, государство-отец освобождалось от какой-либо дальнейшей заботы, превращая женщину в единственную ответственную за нежелательную беременность, при этом отвечающую за нее своим телом.
В 60-е годы появление молодежных кафе, клубов свидетельстуют о смягчении советской системы, поскольку легче судить о степени тотальности на примере степени свободы. Чрезвычайное многообразие сменило единообразную унифицированность и стандартизацию, но, естественно, имеет идеологическую направленность. Но даже при официальном разрешении требуются титанические усилия молодежи для прослушивания модной музыки, преображения столовых в кафе. Активизируется конфликт “отцов” и “детей”, на знаковом уровне выражающийся в неприятии новой музыки, моды, более открытых личных отношений.
Отмена Хрущевым практики раздельного школьного воспитания по гендерному принципу способствовала подводному процессу либерализации общества. Влияние учителя на воспитание и социальное становление учащегося было огромным в начале 60-х годов. Если девочку открыто провожал мальчик, это считалось постыдным. С середины 60-х годов восприятие учителя как авторитета в делах воспитания молодежи заметно снижается. К концу 60-х возникает представление о том, что частная жизнь не только школьников, но и человека вообще - святое место, которое нельзя преступать. Вторгающийся в личную жизнь человека без спроса приравнивается к деспоту.
Фотографии начала 60-х годов ещё изобилуют монтажем, но не имеют застывшего характера.
Как в 30-е годы в изобразительном искусстве авангарда господствовал труд и ещё раз труд, а в 90-е годы на первый план выдвигается в голом знаке тело, плоть, в 60-х закрепляется двоякое мировидение – одновременное соединение труда с проявлениями телесного, внутреннего мира.
Жесткий контроль уступил место допустимым отклонениям, однако с доминирующим интересом элиты к сохранению существующей системы, как гаранта их существования. Хрущев и Брежнев не дети оттепели, смелость первого заслуживает внимания, но формирование их сознания происходило в жестких идеологических рамках, поэтому и “шлюзы” приоткрыть полностью они не решились или не смогли, но ветер жажды перемен уже успел войти в сердце каждого советского человека.