2. Индивидуальные аспекты повседневной жизни.
2.1 БЫТ. 1960-е знаменуются “хрущевской оттепелью”. Но война ещё не забыта, ее раны ещё свежи: и человек в противостоянии идеала общественного и частного робко жаждет последнего. Поэтому советские люди ещё до середины 1960-х оказались заняты прежде всего накоплением денежных сбережений и обустройством личного, интимного существования: ушли в быт, в заботу о своей семье.
За женщиной остается заметный послевоенный перевес и отмечается очевидный к ней поворот. Естественно, что большое значение стала играть мода и подражание западной моде, в частности.
Советская идеология, по крайней мере на словах, отрицала любые формы социального неравенства, люди не имели представления об отличительных признаках аристократии родовой, поэтому, подобно американцам, следовали ценностям аристократии денежной, которая сводила понятие вкуса к пышности (85) и вложению денег в предметно-материальный мир. Причем, по классическому канону, в эти вложения входили и близкие: жена, муж или дети, визуализирующие благосостояние семьи или хозяина богатств. Но в нашем случае это скорее попытка советского человека обустроить свой быт (жить лучше). Конечно, стараться ради удобной и комфортной жизни будущих поколений - это идея, но хочется и самому успеть пожить красиво, хорошо здесь и сейчас.
В “Юности” появились рассказы о взрослых-спекулянтах, причем их дети (опять-таки, юное честное поколение Хрущева) придерживаются других жизненных принципов: им покупают путевки в Сочи, модную обувь, дорогие предметы гардероба, все вместе переезжают в отдельную квартиру в новом доме (предел мечтаний любой советской семьи тех лет) (86), для создания своего интимного уютного уголка, и чтобы больше не было ссор с соседями, однако дети убеждают своих родителей вернуться на нелегкую, но правильную дорогу советского светлого будущего:
“Мать накупила Айне много красивых платьев. Потом подарила ко дню рождения дорогую меховую шубку. В доме появились дорогие вещи. <…>
Ее мать занимается перепродажей вещей! <…> в свертках, которые ей приносили, были шерстяные джемперы и кофточки, силоновое белье, мужские носки <…> .
<…> в душе этой худенькой девушки живет твердая уверенность в раз и навсегда принятых, продуманных жизненных принципах. Она никогда не поступится ими. И в самый решительный момент она не побоялась вступить в тяжелый конфликт с самым дорогим ей существом – матерью. Но она нашла правильный путь. Заставила мать отступить, передумать свою жизнь, заставить жить иначе – вот какую трудную задачу она поставила перед собой (87).”
Теперь опишем, где проходила жизнь женщины вне работы, где жила, во что одевалась, как справлялась с житейскими проблемами, каким образом проводила свой досуг.
2.2 ДОМ. После призыва партии к освоению недр земли и строительству химических и электрических гигантов за тысячи километров от Москвы, не нарушая нового лозунга: ”Все во имя человека, для блага человека”, тысячи молодых комсомолок уехали после десятилетки по путевкам за тридевять земель в поисках не только своего призвания, но и своего женского счастья.
Они приезжали на абсолютно пустые земли, жили в палатках, где было очень холодно, поэтому просили заселять побольше человек (88), спали в спортивных костюмах, чтобы утром не просыпаться от озноба (89). Иной раз жили в купе вагонов, превращая третьи полки в нары (там теплее) (90), в классах колхозных школ (если инфраструктура уже развита, но мест нет даже в общежитии) (91), во флигелях. (92) Спали на набитых соломой тюфяках (93), на кроватях с никелерованными спинками (94):
“В конце концов я нашла верный способ не щелкать зубами в предрассветный час. Койки сдвинуты по две вплотную, и я, как просыпалась, перекатывалась к Свете на койку и натягивала сверху свое одеяло (95).”
“Лина спит. Она, как всегда, мечется во сне и уже почти совсем переехала на соседний тюфяк. Надька вздохнула, осторожно укрыла подругу липучим, как паутина, байковым одеялом (96).”
Если девушки переходили жить в новые, только что отстроенные общежития, покидая свои палатки, это считалось большим событием (97).
Украшали свои бедные жилища, вешая над кроватью разные фотографии (98), открытки в общей рамке или коврик с русалками, на тумбочку ставили грубо вылепленных целующихся голубков (99).
Столичные общежития располагали комнатами по три, или пять, или десять человек (100). Здесь молодых работниц приучали отличать исусство от халтуры. Их приглашали в Третьяковскую галерею, доставали книги с хорошими репродукциями (101).
Поскольку заявлялось, что “<…> общежитие должно быть родным домом” (102), к середине 1960-х появляются статьи по оформлению интерьера, как своего рода первые основы дизайна. Здесь советы по оборудованию комнат комбинированной и трансформирующейся мебелью, экономии пространства, сочетания цветов стен, штор и накидок на подушки. (103)
Примечательно, что по Бодрийяру “повышенная подвижность мебели, ее многофункциональность и способность до времени исчезать из виду происходят просто от вынужденного приспособления к недостатку жилой площади; это ухищрения от бедности.” (104) Современным интерьерам “не хватает стиля” просто потому, что не хватает места, их максимальная функциональность возникает от нужды, когда жилище, не утрачивая внутренней замкнутости, утрачивает свою внутреннюю организованность. Таким образом, <…> - это прежде всего обеднение.” (105)
Что касается красок, то здесь предлагаются “мягкие, сильно разбеленные холодные и теплые неяркие тона, такие, как серовато-голубой, беж, теплый серый, действуют успокаивающе.” (106) Царство пастели - это не яркие цвета, которые всегда переживаются и бросаются нам в глаза, то есть “это, собственно, не “откровенные” краски, раскрепощенные в живописи как сила жизни, а краски пастелизованные, которые желают быть яркими, но на деле лишь благонравно обозначают яркость.” (107)
Вспомним, как в общежитиях и коммунальных квартирах стены красили половину в коричневый или зеленый цвета, половину в белый (верхняя часть стены) на кухне, например. Если продолжить интерпретацию Бодрийяра, то в “уходе в черно-белую и в пастельную гамму – выражается по сути одно и то же отречение от яркой красочности, прямо выражающей психические влечения, <…>. Белое же до сих пор в значительной мере преобладает в “органической” сфере. Из поколения в поколение все, что является непосредственным продолжением человеческого тела, - ванная комната, кухня, постельное и нательное белье – отдано на откуп белому цвету, хирургически-девственному, отсекающему от тела его опасную для него же самого интимность и скрадывающему его влечения.” (108)
Если мы вернемся к теплым неярким тонам вкупе с конструктивной мебелью, то получается, что “это не доверительная теплота ласковой интимности,” а “теплу всюду противопоставляется нечто иное: строгость, организация, структурность, и каждый “эффект” возникает из их контраста. <…> теплота всегда лишь маячит в отдалении. Такое тепло только обозначено и именно поэтому никогда не реализуется. Характерная его черта – отсутствие всякого очага, источника тепла.” (109) То есть доверительное интимное тепло в комнатах, на кухне как бы есть, а как бы его и нет. Люди коммуналок, где все человеческие отношения на виду: здесь и истерики на кухне, и романтическая дружба и любовь, но, одновременно, в таком интерьере бесконечного систематического чередования теплого и холодного, всегда присутствует и тепло интимного и дистанция:
“Человек здесь обязательно должен находиться в некотором отношении - друга или родственника, члена семьи или клиента, - но отношение это должно оставаться подвижно-функциональным; то есть быть в любой момент возможным, но субъективно нефиксированным, разные типы отношений должны обладать свободой взаимного обмена.” (110)
Жил советский человек, пряча свои психические влечения и желания, рассеивая их в интерьере жилого помещения.
Заявляется, что все элементы композиции комнаты определяются прежде всего законами удобства (111). А не красоты или моды.
Имели люди и отдельные комнаты. Это была следующая стадия после общежития. Это место обживалось и украшалось как свой собственный интимный уголок, где можно спрятаться от всех невзгод, отгородиться от проблем, завеситься от трудового дня - расслабиться, забыться хоть на минутку:
“Картинками она называла свои вышивки и, пожалуй, не без оснований. Взглянув на них, люди обычно многозначительно хмыкали и, покачивая головами, говорили: “Художница!” Евдокия Петровна в этих случаях млела от смущения и удовольствия <…>. (112)
“Она лежала в кровати. Возле нее, на столике, горела маленькая лампочка в виде совы.” (113)
Переезд на новую квартиру из одной комнаты в коммуналке воспринимался не просто большим событием, а великим счастьем. (114)
Велось активное строительство так называемых хрущевок. К середине 60-х легко можно понять проблемы новостроек, например, на Юго-Западе:
“Комната вся в сигаретных дымах // форточек нету в новых домах. // Быстрые лифты и низкие стены // и облаков пролетающих тени. (115)
Но все равно получить их было очень трудно и существовали системы очередей на них, а также черных списков по блату. Это касалось всех сфер жизнедеятельности советского человека 60-х годов. (116)
В 1967 году в обычных повседневных разговорах обсуждалось “кто женился, кто развелся, кто получил квартиру, а кто по-прежнему “очень неорганизованный товарищ.” (117)
Для переезжающих на новые квартиры предлагают изящную мебель, от которой в комнате кажется просторнее, светлее – секционную и разборную. “Здесь книжный шкаф и письменный стол соединены вместе. Диван без особого труда можно превратить на ночь в двухспальную кровать.” (118) Наряду с предложением обсуждается и проблема: “Хорошо было бы, <…>, не только заказать мебель, но по альбому образцов выбрать нужный <…> цвет обивки” (119)
2.3 ДОСУГ. После тяжелого трудового дня, бесконечно текущих серых будней, каждый человек стремится заполнить разнообразными занятиями свое свободное время. Каждый находит их себе по душе. Что делать девушке вдали от дома, от достижений цивиллизации, где ещё не построены даже улицы города? Проблема досуга была. Очень часто в журнале “Юность” появлялись заметки о скукоте, причем чаще всего жалобщиками оказывались девушки, каждая по своей причине.
ТАНЦЫ. Наверное, самый распостраненный вид досуга в это время, как самый неприхотливый: всегда можно танцевать в хорошую погоду и под открытым небом, была бы гармошка:
“Приехали вчера. Как деревья в аллее, выстроились два ряда палаток. В нашей палатке нет света, не настелены полы <…>.
Вечер. Танцы под “джаз” (баян, труба, барабан). Танцуем между палатками. Темно, под ногами кочки, тесно, но весело.” (120)
“Вечером в бригаде суета. За утюгом выстроилась целая очередь.
Одевайся скорей! – кричит Лина. – На танцы в поселок! Дядя Костя машину обещал.
Она озабоченно оглядывает свое платье, размывает водой мятый подол, натягивает его на колено.“ (121)
В одной публикации за 1963 в “Юности” указывается на трудность в доставании билетов, что говорит о популярности и, возможно, о недостатке видов досуга или немногочисленности заведений:
“<…> с криком и давкой, чуть ли не с дракой покупают ребята и девчата билеты на танцы.” (122)
Но не всем весело, порой девушка жаловалась, что вроде всего хватает – и клубов, и дворцов, и расчудесных парков, а молодежь дома в карты дует: (123)
“Танцы – это наш бич, поскорей бы их отменили. <…> Что же играют оркестры? (один вальс, два танго). Какую-то удручающую смесь из старого репертуара Утесова, Рознера и крикливых мелодий, подслушенных в эфире.
Бальные танцы вроде устарели, фокстроты не узаконены.” (124)
Конечно, в столице этой проблеме уделяли большее внимание, призывая также, как и в быту (см. выше), к чувству меры, такта. (125)
Танго, блюзы, фоксы, кубинская румба, бразильская самба, аргентинский пасадобль и другие все же одобрялись в официальной публицистике уже в 1962 году. (126)
КЛУБ. В городах на танцы ходили в клуб. Клуб становился приоритетом перед кинотеатром, поскольку здесь проводятся вечера, бывают спектакли, концерты, приезжают артисты, а по определенным дням устраивают танцы под джаз или радиолу, а в кино только посмотришь картину и уйдешь: (127)
“Клуб принадлежит машиностроительному заводу. Но ходят туда все: других клубов в нашем районе нет. <…>
Мне нравится джаз. Книги, кино и джаз – вот, пожалуй, что я люблю больше всего. <…>
Танцую я все танцы <…>. Играли вальс.” (128)
К джазу было особое отношение. В условиях “холодной войны”, которая шла между социалистическим и капиталистическим лагерями, естественным было резко отрицательное отношение ко всему, пришедшему с “гнилого Запада”. Однако XX-ый (1956 год), XXI-ый (1959 год) и XXII-ой (1961 год) съезды ЦК КПСС провозгласили, а затем и подтвердили мирное сосуществование государств с различным общественным строем, намечая соревнование двух систем в экономическом направлении, с последующим превосходством социализма. А последовавшие за попыткой завязать длительное и серьезное сотрудничество с Западом Берлинский и Карибский кризисы не усилили неприятия в СССР всего, что приходит с запада, а наоборот, привели к постепенному процессу “снятия острой конфронтации в отношениях между СССР и США.” (129) Поэтому уже во второй половине 1962 года в “Юности” все чаще публикуются заметки с умеренно положительным отношением к предметам западного происхождения (джинсы, джаз и т. д.), как бы демонстрируя выводы внешнеполитической обстановки. (130)
Поэтому, когда школьники присылали письма в редакции газет и журналов с вопросами: “Почему к современным танцам такое отношение?” и рассказывали, как на школьных вечерах, учителя, едва заслышав джазовые танцевальные мелодии на долгоиграющих пластинках, в панике конфисковывали их (131), общественная публицистика защищала молодое поколение. Из воспоминаний Л. Кассиля о поездке по Гудзону (США):
“Едва мы отплыли, на средней палубе заиграл джаз. Заслышав музыку оркестра, туда посыпали и молодые и старые пассажиры всех оттенков кожи. <…> с какой веселой непосредственностью отплясывали они румбу и рок-н-ролл! Да, тот самый рок-н-ролл, к которому многие из нас относятся с таким привычным предубеждением! (132)
Но тут же предостерегал от массовой истерики и одержимости, призывая к золотой середине:
“Но какое омерзительное чувство оставил тот же танец в одном из ночных клубов Чикаго! Все в танце пошло утрировалось, каждое движение <…> осквернялось нарочито и с изощренным бесстыдством. (133)
К концу 60-х, где-то в 1967 году, джаз становится неотъемлемой частью советской действительности. Мы узнаем о Таллинском и Московском фестивалях джаза. Первый проходит в “Доме братства черноголовых” и в сорт-халле “Калев”. Выясняется, что знаменитыми являются Ленинградский диксиленд Королева – Усыкина, (134) а также участниками фестиваля были ансамбль пантомимы Григория Гуревича, квартет Евгения Малышева (Калинин), квартет “Медикус” (Львов), москвичи – квартет “Кресчендо”, квартет КМ, трио Германа Лукьянова (“Вознесенский русского джаза”), биг бэнд Олега Лундстрема (“шанхайцы”, “король свинга восточных стран”), трио Бориса Рычкова, квартет “Звездочка” (Рига), ансамбль под управлением Владимира Виттиха (Новосибирск), трио Райво Таммика (Таллин), трио Мустафа-Заде (Тбилиси), квартет Анатолия Кролла (Тула), квартет Збигнева Намысловского (Варшава), септет Арне Домнеруса и квинтет Курта Иернберга (Швеция), квартет Эрика Линдстрема (Финляндия), всемирно известный квартет Чарльза Ллойда. Распостранение получило такое явление как русский джаз или фри-джаз, развившийся на рубеже 60-70-х годов. Теперь джаз это не музыка толстых, как учили в школе. Над этим крылатым выражением иронизировали. В “Калеве” среди четырех тысяч зрителей тоже попадались толстые люди. (135)
Джазовое сопровождение проходило и сквозь весь IX Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Софии в 1968 году: “<…> загудели электрогитары, <…> заметались прожекторы, и удивительная установка светомузыки засветилась скачущим адским пламенем. <…> взлетавшие волосы <…>, белые джинсы, красные косоворотки, черные свитеры, сумки, ремни, руки, ноги… <…> гортанный голос джазового муэдзина из восточной Африки вновь подчинил всех деспотическому ритму шейка.” (136)
Теперь “дело не в том ведь что танцуешь. Дело в том, куда идешь.” (137)
В середине 1960-х снова на волне Л. Утесов: считается, что он стоял у истоков джаза, поэтому напевать молодому человеку песню “У самовара я и моя Маша” было совсем не старомодно. (138)
КИНО. Этот вид досуга пользовался при наличия кинотеатра в городе или клуба с актовым залом, где его можно траслировать, большой популярностью. Будто чувствуя, что каждая страна с тоталитарным режимом пользуется достижениями технического прогресса для манипуляции массой трудящихся, автор одной из статей “Юности” пишет:
“Я убежден, что самым мощным средством воздействия на сельского жителя было и остается кино. <…>
Трудно даже предусмотреть все возможности кино. Да, страстная кинопублицистика необходима позарез не только жителям сел.” (139)
И действительно, очень часто люди ходили по несколько раз пересматривать одни и те же фильмы, так что порой было не достать билетов. (140)
Вот так выглядит новый кинотеатр:
“<…> “Искра”. Новое двухзальное кино с фойе, оркестром, певицей и буфетом.” (141)
В “Юности” появляются заметки о новинках советского кинематографа: критика картин и небольшие интервью с режиссерами. Пишут также об успехах “Мосфильма”: создание все большего числа полнометражных фильмов (около тридцати в год). (142)
Предполагалось, что создаваемый фильм должен быть построен на доверии режиссера к критическим и моральным качествам зрителя.
Фильм считался хорошим, если был зрелым реалистическим произведением. Очень часто это касалось итальянского киноискусства, которое в 60-е стало черезвыйчайно популярным в лице Феллини, Антониони, Пазолини, Висконти. А вот что писали о новом фильме Бюнюэля “Виридиана”:
“<…> призыв к иным человеческим отношениям – без религиозного лицемерия, без попрания человеческой личности, порождаемых современными деспотическими режимами типа Франко в Испании или Салазара в Португалии. <…> резкость, жесткость стиля, безжалостная, натуралистическая откровенность звучат как воплощение главного пафоса бескомпромисного художника. <…>
Творчество Бюнюэля отражает сдвиги в настроениях той части западной интеллигенции, которая длительное время находилась под устойчивым влиянием идеологии католицизма, и теперь медленно от нее освобождается” (143)
В первой половине 60-х наблюдается огромная популярность Ф. Феллини. В 1962 году XIII фестиваль трудящихся в Чехословакии в 1962 году, проходящий под девизом “Киноискусство в борьбе за прекрасную жизнь, за коммунизм!” - первой премией отметил его фильм “Сладкая жизнь” - “за эффективное художественное изображение жизни правящих слоев буржуазного общества и за неумолимое моральное и историческое осуждение этого общества.” (144)
Однако уже с середины 60-х точка зрения на итальянское киноискусство кардинально меняется вообще, и на комедию “по-итальянски” в частности:
“<…> за пределами Италии ее иногда принимают за некий серьезный вклад, служащий исправлению нравов. Мы знаем, что для советского кино призыв делать побольше комедий, давать на экране больше сатиры и юмора, следуя великим традициям русской литературы и советской кинокомедии тридцатых годов, все ещё актуален <…>.
Что же касается итальянского кино, то оно смеется слишком много, и было бы неплохо, если бы оно смеялось поменьше.” (145)
КАФЕ. В начале 60-х годов появляются молодежные кафе. Но это не бары, не едальни. Там нет тяжелых бархатных занавесок и там можно послушать музыку, потанцевать, а в иных и посмотреть картины молодых художников. (146) Здесь могут предложить нестандартные пирожные, вкусное домашнее печенье. (147) Но преимущественно, конечно, они открываются в двух столицах: Москве и Ленинграде. Так, хорошим кафе в Москве считается “Аэлита”:
“Здесь посетители не просто пьют и едят, но весело развлекаются, поют песни, танцуют, слушают песни, сами сочиняют стихи, играя в буриме. Кстати, я не видел здесь ни одного пьяного. (148)
Нет, конечно в иных молодежных кафе бывали и пьяные, затевались драки, но для таких проблем существовали дружинники, которые следили за порядком. (149)
Создание молодежных кафе скорее всего связано с отвлечением внимания подростков от алкоголя и проповедованием здорового времяпрепровождения. Очень быстро подобного рода заведения становятся очень популярными и все труднее туда попасть: колличество желающих значительно перевешивает число кафешек – пока их мало. (150)
Самое печальное, что порой для создания кафе приходилось долго и мучительно обивать пороги. По рассказу Бокарева Г. “Мы”, заводские ребята получают столовую №17 (примечательно, даже названия у столовой нет; номер как символ казенности, однообразия, скукоты и бездушия), а ее директор наотрез отказывается от маленького ремонта:
“<…> зеленые столы, серые клеенки и мухи. Здесь подавали щи и котлеты с макаронами. В общем, было смешно и тошно.” (151)
Героям рассказа пришлось пойти на силовой метод, после которого:
“Под низким грязноватым потолком не осталось ни одного нарпитовского стола, ни одного ширпотребовского стула.” (152)
Вот так выглядело кафе после коллективной самодеятельности:
“В нашем кафе нет ничего, кроме маленьких разноцветных столов и таких же стульев. Столы и стулья стояли вплотную, потому что в нашем кафе танцуют только тогда, когда нет концерта или дискуссии. А у нас почти всегда что-то затевается.
На столе – “Мандариновая” и яблоки. <…> В нашем кафе никогда не бывает ничего спиртного. И вода только “Мандариновая”. <…>
За трубой вступает оркестр. <…>
А я… я во все глаза смотрю на эстраду. Там девушка. <…> Она подходит к микрофону и начинает петь.
<…> Я очень люблю слушать Пьеху, но мне почему-то хочется, чтобы эта <…> пела не так.” (153)
К 1968 году стали появляться и студенческие кафе. Их путь рождения от Золушки-столовки к прекрасной принцессе все также труден и нелегок, но он стоит живого общения с людьми. Так, в кафе “Селена” при Московском институте электронного машиностроения вспоминают вечера с А. Галичем, джаз-ансамблем Гароняна, Натальей Кончаловской. Особо упоминается о гордости “Селены” – цветомузыке (энтузиазм миэмовцев). (154)
МОЛОДЕЖНЫЕ КЛУБЫ. В 60-е годы открываются клубы различной специализациии. “Всевозможные клубы любителей – кино, театра, фото, живописи.” (155) Литературный, яхт клубы (156) или, например, клуб изобразительного искусства на Марьинской (в Москве), где можно бороться с безвкусицей, излишеством, старыми понятиями об оформлении интерьера, где проводятся выставки молодых художников (двадцать лет и выше), встречи и обсуждения их работ. Причем, это и произведения прикладного искусства, которые при желании можно купить:
“Вот новые светильники, <…>. Они изящны и дешевы в производстве. Их конструкции легки, модели сделаны из новейших синтетических материалов.” (157)
В Ленинграде, в клубе молодежи открывают секцию любителей джаза в 1960-м году. Здесь бывают композиторы, певцы, музыканты. Обличается дурной вкус. “Не случайно на вечерах все тише звучат голоса “Мишки” или “Джонни”, зато все громче – Дунаевского, Блантера, Соловьева-Седого и талантливых зарубежных композиторов.” (158) Также существовал молодежный клуб “Факел”, но к сожалению, он стоял у истоков зарождающейся традиции, поэтому через некоторое время за неимением площади распался, но его часто вспоминают за дружный коллектив, где переплавлялись нравы советской молодежи:
“Я вспоминаю Сережу <…>. Автомобиль, прищуренный взгляд скептика, моторная лодка, немного сарказма и много денег – таковы, по мнению Сережи, обязательные атрибуты современного человека. Заглянув случайно в клуб, он скривил рот и по привычке насмешливо прошипел: “Энтузиасты!” Прошло три месяца, и Сережа преобразился. Его автомашина стала послушным клубным “извозчиком”, а кинокамера – добросовестным летописцем.” (159)
КНИГИ. Положение из проекта Программы Коммунистической партии Советского Союза:
“С победой коммунизма произойдет органическое соединение умственного и физического труда в производственной деятельности людей. Интеллигенция перестанет быть особым социальным слоем, поскольку работники физического труда по своему культурно-техническому уровню поднимутся до уровня людей умственного труда.” (160)
Следовательно, необходимо повышать образовательный уровень. И вот в “Юности” появляются заметки о книжных киосках на заводах, об общественных пропагандистах - как им трудно преодолеть недоверие и равнодушие заводских, но как они справляются с нелегкой задачей, и теперь в книжный магазин выстраивается очередь для покупки научно-познавательной, художественной литературы. (161)
Советский человек начала 1960-х годов должен быть всесторонне развит и, помимо основной профессии, интересоваться другими направлениями в области просвещения.
Так, в фельетоне, молодой человек, измеряющий свою культурность в ковертковом и бостоновом костюмах, ухаживает за девушкой, но получает жесткий отказ:
“ – Ну вот, ты опять не понимаешь, - огорчилась Томочка, - Ты думаешь, что если ты бульдозерист, так тебе, кроме трактора, ничего и знать не надо. Вот у вас в поселке Виктор. Тоже бульдозерист, а в техникуме учится. Самолеты строить будет. Или вот нашей Лены муж – шофер, а в музыке знаешь как разбирается. А с тобой и поговорить не о чем. Ведь сейчас нельзя ничего не знать.” (162)
В начале 60-х годов, о чем уже говорилось выше, молодежь сразу после окончания школы по комсомольским путевкам отправлялась на сройки ГЭС, химзаводов и новых городов. Вот здесь, в отдаленных от центра местах ощущалась острая нехватка информации, то есть книг, газет, журналов:
“Газеты приходится выжидать у киоска, привозят их мало, интерес большой, и газет не хватает. О книгах и журналах мы уже и речи не ведем. Это просто смешно: для молодежи сюда не везут ни книг, ни журналов. Иногда по нескольку дней не ухватишь газет.” (163)
Легче обстоит дело с литературой в областных центрах. В 1964 году годовщину отметил харьковский магазин “Поэзия”. ”Магазин радиофицирован: в определенные часы здесь звучат голоса Маяковского, Светлова, Багрицкого, Слуцкого и других наших поэтов.” (164) Работает он попринципу “1+20”, что означает – “каждый покупатель хоть раз посетивший магазин, должен привести потом двадцать своих товарищей.” (165) Таким образом, постепенно магазин “Поэзия” превратился в клуб поэзии, занимающийся популяризацией книг.
К 1965 году в каждой семье есть своя, пускай небольшая, но библиотека, поскольку любой человек должен был идти в ногу с современностью, много знать и уметь поддержать беседу о прочитанном. А в фельетонах критикуется пустая скупка дефицитных книг с аннотационной саморекламой. (166)
ТЕАТР. Элитарности театрального искусства, каким мы его знаем сейчас, в самом начале 1960-х не было. Обычные люди районного города после тяжелого рабочего дня возвращались домой, немного отдыхали, переодевались и бежали заниматься в “самодеятельности”. (167)
Только в к середине 60-х появляются публикации в “Юности” о “Театре на Таганке”, “Современнике”, театре Товстоногова, театре Любимова, о повседневной жизни актеров и театральных постановках. Театр постепенно приобретал актуальность и становился популярнее:
“С получки Тоня покупает билеты в театр.” (168)
РАЗНОЕ. Конечно, помимо основных видов проведения досуга, существовало огромное разнообразие послерабочей деятельности.
Те, кто жил и строил на севере, в воскресенье отправлялись в тайгу за грибами, на охоту, в альпинисткие походы. (169) Другие занимаются велосипедным спортом, а зимой все повально ездят на лыжах – наверное, это самый распостраненный активный отдых наряду с катанием на коньках, а “в общежитии шахтеров есть бильярд, который так тревожит грешное воображение.” (170) Но все же иногда, “скучая по вечерам, ребята критически посматривают на недостроеннное здание будущего прекрасного спортзала.” (171)
В столице к 1965 году существовали все условия нескучной жизни:
“<…> кафе, парки, танцплощадки, клубы, библиотеки, театры, выставки, филармонии, стадионы, <…> телевизоры <…>.” (172)
Конечно, энергия людей была нацелена на обустройство домашнего очага, но ещё не забыты огни семилетки, ещё необходимо догнать и перегнать запад в лице США по производству продукции на душу населения (по программе партии), и ещё появляются публикации 1965 года, намекающие на возможность обрести счастье в соединении бытовых радостей с успехами на общественно-рабочем фронте:
“Стыдно от времени прятаться – // надо его делать! // Разные водятся пряточки: <…> // Прячутся в лжезаботы, // В танцы, футбол, вино, // В рыбалки и анекдоты, // В карты и домино. // Прячутся, словно маленькие, // В машину и дачу свою, // В магнитофоны, в марки, // В службу, друзей, семью. <…> // Твердо в одном разобрался: // Ждет нас всеобщая гибель // Или всеобщее братство.” (173)
Также к середине 60-х культурным явлением стали гитара и барды. Публикуются песни Б. Окуджавы (174), заметки о Юлии Киме и Юрии Ковале, гитара скрашивала иной раз скучный фильм. (175) А иные удивлялись:
“Сейчас стало почему-то модным исполнять песни под гитару.” (176)
Огромный интерес в конце 50-х и в 60-е годы вызвала поэзия. Молодых поэтов печатает “Юность”, а члены клуба “Алые паруса” вспоминают, как рождалось их детище “у памятника Маяковскому” (177), где они читали стихи и выростала дружба. (178) Также “полные залы собирала поэзия в Политехническом музее, во дворце спорта в Лужниках, на открытых стадионах.” (179)
В 1964 году в “Юности” появляется скромная публикация стихотворений Анны Ахматовой: два стихотворения из цикла “Шиповник цветет” и два четверостишия “Из тетради 10-х годов”. По просьбе читателей в 1965 году были напечатаны избранные стихи, а затем, в 1968, ещё одна страничка, посвященная памяти поэтессы. (180)
В 60-х годах мало ещё кто мог позволить себе иметь собственный автомобиль. Он пока является знаком определенного статуса, а не средством передвижения. Рабочей машиной был “ЗИЛ” (181), маленький автобус “рафик”. (182) Самым престижным и солидным, видимо, считалось иметь “Волгу”. (183) Эта марка чаще всего встречается в публикациях: у секретарей партбюро (184), министров и их заместителей (185), начальников, профессоров (186). Простые люди признаются: “<…> с точки зрения денег лучше всего выиграть “Волгу” по денежно-вещевой лотерее” (187) При опросе студентов, что бы они купили, если бы у них было 25 тысяч рублей “двое догадались купить “Волги”. (188) Другая марка машины, менее дорогая – “Москвич”. (189)
Более доступное средство передвижения, особенно, в сельской местности – мотоцикл. На нем уверенно ездили как мужчины, так и женщины. (190)
Необходимо отметить, что в 60-е годы такое животное, как собака, теперь не только друг человека, но и явление престижа. Она уверенно входит в городскую жизнь. (191) Если раньше собака-дворняга жила в деревнях, на улице, то городская породистая занимает в квартире едва ли не место члена семьи. (192) Одна из модных пород собак – боксер. (193) Но в то же время в “Работнице” появляется заметка об особом кладбище в Западном Берлине (форпосте капитализма) - для четвероногих, где пишут: “Но владельцы тугих кошельков не считают для себя обременительным выложить на увековечение памяти собаки сумму, на которую рабочая семья живет не один месяц.” (194) Траты в копеечку на “бобиков” и “жучек” (195) воспринимаются отрицательно, поскольку деньги могли пойти на нужды человека и его основной ячейки развития – семьи, что так важно для Советского Союза даже в 1965 из-за спада рождаемости. (196) Однако это негативное отношение явно противоречит реальной жизни собаки в советском городе, о которой говорилось выше.
2.4 МОДА. Кончилась война - и женщины, равно как и мужчины, перестали носить костюмы и пальто, напоминающие кители и шанели. Общий характер одежды вновь начал приобретать мягкость, женственность, элегантность. Актуальные модные направления можно было найти в журналах “Работница” и “Крестьянка” на последней странице обложки. Здесь необходимо уточнить: “моды с самого начала оказались вовлечены в два совершенно разных пространства – в пространство домашнего хозяйства и семейной жизни и в пространство светское. В первом – моды соседствуют с шитьем, вышиванием, рукоделием и даже мебелью. На передний план выходит технологический аспект; актуальность же и современность как компоненты семантического поля понятия “моды”, соединяясь с семами “домашнее”, “семейное”, теряют свою значимость, нейтрализуются. <…> Во втором случае мода – это уже не просто те или иные актуальные тенденции в одежде, но особый жизненный стандарт; язык моды становится одним из языков жизнеописания для определенной социальной группы.” (197)
Советская эпоха понятие моды сводила к первоначальному узкому значению – оно относится только к предметам одежды и аксессуарам, поскольку второе значение, расширяющее ее до границ образа жизни, дополняющее эпитетами светскость, гламурность, отправляло к западному буржуазному стилю и восприятию жизни и имело отрицательные коннотации: “В буржуазном обществе изменение формы одежды обусловлено стремлением к наживе владельцев текстильных, швейных и других фабрик. <…> Быстрая смена одной моды другой, естественно, способствует повышению их доходов.” (198) “Представление о моде как образе жизни отсутствовало в “цветных” (подобно “глянцевым”) журналах, издававшихся в советское время.” (199) В них можно встретить модные картинки на обложке и различные выкройки, которые к ним прилагались. Жизненный стандарт, пропагандируемый журналами “Крестьянка” и “Работница”, это не жизнеописание человека эпохи потребления, а аскетический идеал советской женщины.
В моде бессознательно выстраивалась аристократическая сдержанная (более строгая, элегантная) норма в манере одеваться. “В конце прошлого века самыми активными энтузиастками новых веяний были дамы полусвета, актрисы и кокотки. Они одевались значительно моднее аристократок, которые, напротив, подчеркивали в своих туалетах намеренную консервативность. Излишнее пристрастие к моде трактовалось тогда как синоним легкомыслия.” (200)
“В Советском Союзе западная ориентация на “среднего покупателя” была трансформирована в “моду для всех”. Миф о равных возожностях, однородности советского общества породил феномен “единой моды” для всех <…>. Средства массовой информации активно включились в распостранение модных образцов, стремясь сделать их по-настоящему всеобщими.” (201) Журналы “Работница” и “Крестьянка” являлись самыми распостраненными и доступными в противовес специализированным изданиям, поэтому служили главными рупорами для пропаганды необходимой информации. (202)
Советский канон моды как минимум до середины 60-х базировался на двух основных понятиях: “просто” и “скромно”, которые вместе составляли базу советского канона красоты: (203)
“Простая, незатейливая одежда бывает более красивой.” (204)
“Основная характерная черта современной моды – простота и удобство.” (205)
“Отделки в современных модных платьях очень скромны. Не следует перегружать <…>.” (206)
Это отличало социалистическую моду от буржуазной западной. Сюда же входили и эпитеты “удобный”, “практичный”, “строгий” (207), “изящный”, “без вычурности и крикливости” (208). Почему “простота” и “скромность”? По мнению исследовательницы О. Вайнштейн “ещё действовала инерция аскетических идеалов первых десятилетий советской власти, да и в 50-е годы легкая промышленность ещё только оправлялась от военной разрухи.” (209) Соответственно, если выделяешься в манере одеваться из общей массы, сразу попадаешь в категорию стиляги, ханжи и т. д. (210) Любой намек на усложенность рисунка или изысканность ткани связывался с мещанством, барством, скучной праздностью. Стиляга изображается в неудобной одежде: обтягивающие брюки дудочки, захлестывающие шаг клеши, тяжелые ботинки на толстой подошве, громадный пиджак, кок, бабочка, застилающая взор челка. (211)
Если правильный молодой человек должен быть в костюме (212), а по старомодным родительским понятиям в белой рубашке, а не в яркой безвкусной (213), то правильная молодая девушка скорее в платье (поскольку в штанах она теряет женскую ценность) (214), но не крикливом, чтобы не выставлять вещи как самоценность, не загораживать сути человека. Победила необузданная яркость молодого поколения, но все же со скромностью, но не индивидуальной, а скорее общественной.
“Скромность” по теории Ж. К. Болоня в его книге “История стыдливости” больше соответствует понятию “decence”, как норма общественного приличия нежели “pudeur”, как индивидуальное чувство стыда. Диалектика стыда раскрывается во внутреннем конфликте между разными уровнями сознания: чувством и рассудком. (215) Поэтому советская женщина должна лавировать между императивом скромности и личными вкусовыми предпочтениями. По Д. Лаверу, “скромность одежды призвана остудить сексуальный пыл.” (216) То, что выходит за рамки этих представлений – мещанство и неумеренность, даже разврат:
“<…> сочетание дорогого платья с дешевыми туфлями, обилие люрекса, неумело осветленные волосы, несоответствие фасона и материала.” (217)
Хотя, с другой стороны, продиктованная обществом скромность помогает женщине не быть постоянным объектом сексуальной агрессии. Однако, так как “юбка удерживает от всякой деятельности (спортивной, экономической), кроме материнства” (218), то на производстве, да и в повседневной жизни советской женщины давно появились брюки. Но “брюки рекомендуется носить только в походах, на спортивных площадках или дома, но не на улицах города, в общественных местах и так далее.” (219) Как только женщина их надевает, она сразу же готова выступить наравне с мужчиной:
“ – Раз - два – взяли! Кто не взял, тому легче! – крикнул демобилизованный моряк и по-хорошему подмигнул девушке-студентке, которая, должно быть, потому, что была в лыжных брюках и кедах, не пожелала остаться с женщинами, а толкала машину рядом со своим товарищем, плечом к плечу.” (220)
Существенное свойство, которым должны обладать поклонницы моды, это “чувство меры”:
“К нарядным вечерним платьям можно надеть браслет, серьги, ожерелье. Но, конечно, не все сразу. Соблюдайте чувство меры, иначе и в красивом и дорогом платье можно выглядеть безвкусно одетой.” (221)
Это подспудно обсуждалось в журналах. Так, в “Юности” в одном из рассказов главная героиня выступала образцом идеала советской моды в противовес второстепенному персонажу:
“Я хотел найти какую-нибудь необыкновенную: красивую и с хорошей фигурой. Наконец я увидел ее (Иру – прим. Ч. Е.). Волосы у нее были коричневые, платье черное и совсем узкое. <…> Талия у нее была такая тонкая, что на ней только и укладывалась моя ладонь. От нее пахло какими-то хорошими духами. <…>
Неожиданно я увидел, что Нюра совсем некрасивая: <…>. И <…> туфли были большие, на толстом каблуке <…>.” (222)
“На Нюре было новое платье. Бордовое. Юбка гармошкой <…>. (223)
Она села, и я увидел ее ноги. Туфли были все те же: большие, на толстом каблуке, и каблук слоями. Я никогда не видел в магазинах таких туфель.” (224)
В журналах “Работница” и “Крестьянка” не встречаются при описании фасонов платьев указания: это подчеркивает вашу талию или женственность, и уж тем более, отсутствуют реплики о сексуальности одежды, только “в таком костюме молодая женщина будет выглядеть очень нарядно” или “этот фасон подойдет и худым и полным женщинам.” (225)
Как мы видим, здесь очень четко акцентируется внимание на двух образах женской телесности – полнота и худоба. О. Вайнштейн отмечает, что “подобно литературным цензорам, преследующим всяческие отклонения от социалистического реализма, модельеры с подозрением относились к располневшему женскому телу, которое явно выходило за рамки советских мерок и стандартов и своими раблезианскими пропорциями подрывало образ суровой героини труда или спортсменки-комсомолки. Полнота считалась “буржуазным” пороком.” (226) Далее можно достроить логический ряд общественного сознания плюсов и минусов советской женской телесности: молодая-высокая-стройная преподносится как модный канон, пожилая-низенькая-полная как негативный образ. (227)
О. Вайнштейн наблюдает и замечает в изображениях полных женщин на страницах журналов 60-х годов, что они как бы стесняются своей полноты: скромно потупляют свой взгляд, имеют задумчивый вид, что сразу выделяет их среди прочих нормальных, стандартных фигур. “Полные смотрят вниз – не видя, что происходит вокруг, и в робкой надежде, что они не заметны.” (228) Если полнота ещё и пожилых женщих, то их взгяд, устремленный вниз получает дополнительную отрицательную интерпретацию: вниз смотрят на детей – следовательно, женщины уже бабушки, и уже больше не могут подобно молодым девушкам ассоциироваться с репродуктивностью и жизнью (синонимичный ряд: рог изобилия, рождающая из себя матушка-земля).
Пожилая женщина (бабушка) не существует для советской моды 60-х как потребитель. Она становится символически невидима. Интересно толкование Ролана Барта феномена “расизма молодых” в моде:
“Вытеснение старческого тела из жизни общества <…>. Сокращение выбора одежд для пожилых <…>. Таковы признаки забвения и маскировки смерти, что придает нашему обществу трагический характер.” (229)
Объяснение устранения образов старости из общественного сознания подходит к советской идеологической системе, которая в 60-е взывала к героическому подвигу в основном к молодому поколению комсомольцев (эта традиция идет от 1918 года), базировалась на нем.
Объясняя общественную неприязнь к полноте Р. Барт пишет:
“Худое тело кажется более молодым. Худоба – верное свидетельство молодости… Желание похудеть, то есть поддерживать свое тело в состоянии мифической молодости – это подлинная мечта о бессмертии.” (230)
Советская система, отражающая в своем зеркале к концу 60-х годов начинающую загнивать партийную верхушку в ее главном лице - Брежнев, косвенно указывала на зарождение явления геронтократии и свидетельствовала о начале забвения самое себя. Как известно, в Москве было два Дома мод – на Кузнецком мосту (высокая мода) и при ГУМе (для простых). Подиум последнего располагался как раз напротив мавзолея, и молодые барышни расхаживали перед этой эмблемой телесного бессмертия, ритуально воспроизводя миф бессмертности советской системы перед лицом главного действующего лица – Лениным, который жил, жив и будет жить, как и дело всей его жизни, а теперь и целой страны – строительство коммунизма. Можно это интерпретировать: пока показы молодыми девушками СССР воспроизводятся – существует данная идеологическая система, как только нить эстафеты прервется – система умрет (ее история перестанет творить и напоминать себя).
Как в антитезе худоба – полнота раскрываются бессознательные страхи идеологической системы, равно и в советской бережливости в отношении к одежде и к материалу (231), высказываются общественные психологические проблемы. Покупать много нарядных вещей может позволить себе только семья с приличным достатком. Поскольку это, во-первых, не поощрялось советской идеологией (вещизм), во-вторых, большинство получало среднюю зарплату (для этого работает категория скромность), каждая вещь приобретала статус вечной жизни. (232) Такое фетишисткое отношение к одежде обличает невыговоренные комплексы: нестабильное положение в обществе, дефициты, неуверенность в завтрашнем дне и страх перед жизнью. Существовала компенсация неспокойного психологического состояния – шитье и вязание.
Начиная с этого времени, женщина более заботится теперь не набором килограммов на кавказском или черноморском отдыхе (характерно после войны), а болезненным сбрасывании их (попытка вписывания в современный канон моды).
К середине 60-х годов набирают популярность журналы “Работница”, “Моды”. Девушка “прочтет эти журналы и увидит, как надо жить и во что одеваться.” (233)
Очень часто “Крестьянка” помещала снимки моделей из чехословацких (“Одивани”), венгерских, австрийских журналов мод. (234)
В начале 60-х модной обувью были туфли на тонких, как гвоздик, каблуках, причем, естественно, очень неудобные в носке и даже вредные для здоровья ног, но красота требует жертв (235), модельные туфли или туфли на микропоре (236), лодочки на каблуках-гвоздиках. (237)
Девушки пользовались лаком для ногтей (238). Такие аксессуары у девушки, как наличие темных очков, “бабетты” (накладные хвосты) и “хвостиков” на кончиках глаз, которые наносятся тушью, и делают женские очи удлиненными и изящными, как у японочек, говорят о следовании модным течениям. (239)
Модные вещи доставали в комиссионном магазине (например, индийскую серебрянную сверкающую шаль) (240), по счастливому случаю или по блату. (241)
Большое внимание уделяли прическам. К середине 60-х в некоторых парикмахерских существовал столик с надписью “Консультант”, где можно было получить совет по выбору прически, с учетом особенностей лица, формы головы, а также рекомендации по уходу за волосами. (242) Модной считается прическа a-ля Софи Лорэн вплоть до того, что клиентки являлись с вырезанным из журнала ее портретом. (243) А прямую челочку между парикмахершами называли “собачья радость”. (244) Пролистывая журналы 60-х, очень редко можно встретить на фотографиях женщин с косами: “У нее короткая, совсем московская стрижка.” (245)
В большинстве случаев обладательница длинных волос - девочка или совсем молодая девушка. Поскольку девочка-школьница ещё не являлась совершеннолетней, чтобы самостоятельно выбирать прическу, в основном носила косу по старинке, по настоянию матери. Короткие волосы являлись окном во взрослый мир, воплощали собой самостоятельность, решительность и жизненную активность в противовес длинным волосам, которые олицетворяют зависимость от близких, привязанность к матери, подчиненность в семейных отношениях, некая патриархальность. Так, в “Юности” середины 60-х напечатан рассказ про девочку, которая решила отрезать себе косу, поскольку ей, 1) надоело с ней возиться, 2) зависть перед девчонками с модными прическами, 3) когда за спиной коса, просто невозможно быть никем, кроме как тихой девочкой с опущенными глазами, которых она презирала. Заявляется, что необходима даже и не модная прическа, а стрижка под мальчика, которая позволяет совсем по-другому вести себя в жизни.
В любом случае волосы чисто женский знак. Обращаясь к мифологии, вспомним, что у таких персонажей как – русалка, Ладо или ведьма – длинные, а у кого и всегда распущенные волосы, которые являются воплощением их силы. Но это сила не физического характера, а скорее магического: трудно представить их хрупкие тела за тяжелой работой, поскольку осуществляют они свою деятельность другими путями, – с помощью своей телесной красоты или колдовства, сила которого и заключена отчасти в волосах. В средние века, длинные волосы были знаком девственности или, наоборот, принадлежности к профессии проститутки. И, по крайней мере у славянских народов, остригание волос считалось позором.
Теперь же, когда девушке из рассказа отрезают волосы ножницами – она фактически вписывается в новое структурное поле поведения – должна трудиться на уровне запросов общества - наравне с мужчиной, в котором живет - вдали родных пенатов, поскольку выпадает из традиционной семейной ячейки даже на ритуальном уровне. (246)
Короткая стрижка всегда молодит женщину. Журнал “Работница” начала 60-х предлагает всевозможные варианты модных коротких причесок, укладки и ухода за волосами. Однако полным женщинам не рекомендуется пышная короткая стрижка, поскольку “она как бы расширяет и без того круглое лицо.” (247) Все указания выполняют установку советского идеала молодая-высокая-стройная женской телесности. (248)
В середине 60-х вошли в моду пестрые платки. (249) “<…> бойкая старушонка в платке с видами Парижа, Лондона и ещё чего-то. <…> сие смешное старческое ковылянье в ногу с современностью.” (250)
Верхняя одежда начала 60-х: плащи, отечественный или китайский габардиновый (251), пальто бежевое (252) или полосатое (253).
Также девушки носили шляпки, формой напоминающие каску. (254)
В середине 60-х журнал “Работница” предлагает акцентировать внимание на отделке. Очень модно отделать платье другой, подходящей по фактуре и расцветке, тканью или шнуром, кантом, тесьмой, строчкой; костюмы вышивкой, с использованием мотивов народного рисунка, кружевами, воланами. Пуговицы из кожи, плетеные, вязаные, деревянные - тоже модная отделка. Пояс в виде шнура и вырез, пройма и воздушные петли из рулика, для платья.
Для спортивно-делового стиля предлагаются декоративные цепи, в виде пояса или ожерелья, брелоки, которые можно прикреплять на груди к карману, к застежке или к поясу, запонки, броши.
Со времен государственной официальной пропаганды активного развития химической промышленности, в моду прочно входят синтетические ткани, которые являются знаками современности и прогресса.
В начале 60-х годов для легких платьев очень модны недорогие ткани с турецким рисунком, успехом пульзуется ткань в крупную клетку. (255) В середине 60-х наряду с тканями с геометрическим рисунком и растительным орнаментом, очень модны ткани с вертикальным рисунком, в продольную гладкую или орнаментальную полоску. (256) Причем геометрический рисунок соответствует спортивной, повседневной, рабочей или домашней носке, тогда как живописный предназначается для нарядного костюма. Это ещё раз подчеркивает советскую идеологию коллективизма – не выделяться из массы. В повседневной жизни простая ткань постулируется как образ серьезности, надежности и честности человека, и, наоборот, вычурность, броская нарядность, замысловатость в рисунках тканей получает отрицательное значение.
К середине 60-х годов в моду входят ткани с мягким неопределенным рисунком, похожим на узор камня (яшма, мрамор), и, что очень примечательно, меха (ягуар, леопард). Новинкой в ворсовых тканях также является темно-красная с черноватым отливом “Ягуар”. Это подражание раскраске животных является наивной эмблематикой, поскольку женщина, ипользующая звериный орнамент в одежде, как бы стилизует себя под тигрицу или леопарда, и косвенно намекает на необузданную натуру и предельно акцентирует свою сексуальность. Следовательно, мужчина входит в роль охотника на дикого зверя. Простая одежда начала 60-х, постулирует требование смотреть на внутреннее содержание женщины, тогда как в середине 60-х годов одежда для женщины из ткани под тигрицу логически отводит ей роль чисто сексуального объекта. Возникающая двойственность, противоречивость этих положений разрешается через отказ от тотальной знаковости одежды: в 1968 году в журнале, в частности, публикуются рассуждения о том, что “человек должен одеваться как он хочет. Это не общественная, а частная проблема. <…> Не вижу оснований, почему бы мне не согласиться <…>.” (257) В этом проявляется динамика 60-х: от общественного обсуждения любой сферы жизни человека, жесткой регламентации, к постепенному смягчению общественных нормативных рамок - личная жизнь это частная проблема, а одежда не четко маркирована как хорошая или плохая.
На вечерние и нарядные платья предлагают шелк, шерть, бархат, парчу. Что примечетельно, красивые платья именно шьют, а не покупают. (258) Московский текстильный комбинат представляет для этого новые ткани с капроновым волокном: “Космос”, “Валентина”, из искристых “Галактика”, “Мелодия”, “Серебристая”. Можно прочитать как в книге в названиях этих тканей достижения Советского Союза: полет Юрия Гагарина в космос (читаю: первый человек в космосе – советский); первая женщина в космосе Валентина Терешкова (читаю: только советская женщина могла вылететь в космос первой); изучение космоса (галактик) как перспективное развитие будущего страны; туманный звездый путь бесконечен и светел как советская власть в мировом будущем; мы наш мы новый мир построим только с песней и общим культурным развитием.
Это мода на улице. Что одевали на работу? Поскольку подавляющее большинство женщин было занято все-таки в производстве, следовательно, существовала рабочая форма в виде комбинезона, спецовки (брюки, куртка из грубой ткани) (259), платка (по технологии производства и технике безопасности) (260), фартука. Цвет спецодежды не должен быть ярким (вульгарным), бросающимся в глаза, поскольку женщина в таком наряде станет чистым объектом предельного внимания мужчины, что будет снижать производительность труда, поэтому все оттенки синего, зеленого, нулевые белый/черный – идеально подходят для завуалирования прорывающихся наружу инстинктов мужчины и женщины.
Однако в 60-е годы начинают обращать внимание на фасоны рабочей одежды. Очень часто они были достаточно неудобными для носки, а поскольку работать в таком наряде приходилось с утра до вечера, возникала необходимость в удобстве. Журнал «Крестьянка» изредка помещает на обложке в рубрике «Моды» новые модели спецовок, ватников, курток для трудовой деятельности:
“Косынки и комбинезоны, оказывается, были к лицу.” (261)
Женщина сама мастерила специальную одежду, а молодые девушки-студентки шили себе комбинезоны для летней работы в колхозе. (262) То есть выглядеть элегантно и красиво женщина стремиться и на производстве.
Необходимо отметить, что в начале 60-х женщина, вуалирующая свою принадлежность к рабочему классу, приобретает отрицательные характеристики - она работает без особого старания, готова подхалтурить:
«Лиза не просто переодевалась в комбинезон, но <…> устраивала себе прямо-таки гардеробную. Она приходила в лодочках-гвоздиках и чулках эластик, накрахмаленная юбочка, <…> и на отвороте блузки неизменно сияла эмалевая брошка-квадрат <…>.
Вечером, переодевшись, Лиза стремилась выйти не со всеми, а выскользнуть раньше, чтобы никто не видел ее в потоке строительных рабочих. <…> - Я иду – и ни один человек не скажет, что я на стройке работаю, - с гордостью заявляла Лиза.
А чего, собственно, стеснятся? Нет, Светка, наоборот, на ее месте шла бы в комбинезоне, чтобы все знали, что она не просто так, прохожая, а строила эти дома.» (263)
А вот так выглядела рабочая уже в середине 60-х:
<…> Может в Нурек приехала какая-нибудь киноэкспедиция, может, девица эта – помрежиссера <…>? Тщательно отутюженные светлые брюки, изящная пестрая блузка, модная прическа, золотые часики на руке (264), ярко накрашенные губы, маникюр. <…> взбирается девушка в кабину подъемного крана <…>. (265)
“Никто не сомневался, что женщина должна варить сталь и месить бетон, но изящно и эстетично.” (266)
2.5 ГИГИЕНА. При явном минимуме имеющихся гигиенических и косметических средств, каждый человек старался выглядеть на все сто. Огромное распостранение получил крем, поскольку работа на солнце требовала постоянного ухода за кожей лица и рук. Молодые девушки после полевой или строительной деятельности мазались ими. Особенной популярностью пользовался крем от загара и веснушек (продукты солнечной активности). (267) Также пользовались вазелином. (268)
На страницах журналов “Работница” и “Крестьянка” печатаются статьи о новинках косметологии и гигиены, советы по уходу за кожей лица, тела, волос, ног.
Лицо. От веснушек помогают крема, содержащие ртуть и “вызывающие незаметное для глаз шелушение кожи” (269) – “Метаморфоза”, “Чистотел”, “Молодость” или “Весенний”. (270) “Побледнение, а иногда и полное исчезание веснушек происходит от смазывания кремом, содержащим гидроперит. Нельзя в мази, содержащие ртуть, добавлять йодную настойку.” Для беременных вместо кремов, содержащих ртуть – “Весна”, с маслом лаванды в составе. (271)
Жирную кожу лучше смазывать кремами – “Северный”, “Московский”, “Спермацетовый”. (272) Использовать лосьоны – камфарный спирт, и туалетную воду “Сирень”, “Утро”, “Рижская”, “Тройной одеколон”. От солнца – “Снежинка”, “Белая ночь”, “Магнолия”. (273)
Для сухой кожи “хорошо употреблять утром крем “Бархатный”, “Миндальное молоко”, сливки. Вместо умывания – протирать лосьоном.” (274) От солнца и пыли – крема “Земляничный”, “Луч”, “Личная помада”, “Березовый”, крем от загара, “Молодость”, “Красный мак”. (275) “Завоевывает популярность крем “Атласный”, который придает “матовый оттенок, делает ее эластичной, предохраняет от ранних морщин.” (276) От морщин необходимо использовать крема “Питательный” или “Янтарь” – наносить тонким слоем вокруг глаз после умывания или обтирания. “Вечерний декоративный крем “Любимый” смягчает кожу.” (277)
Обязательно содержание информации о новинках косметики, поскольку это и реклама и информирование покупатея: “Наряду с известными “Миндальным молоком” и “”Бархатным” выпускается новый, витаминизированный крем “Утро” и лосьон того же названия. “Утро” можно применять при любой коже, от появления угрей; лосьон “Финиш” удаляет запах пота, им хорошо протирать тело.” (278)
Тело. Обязательное ежедневное мытье до пояса, не реже раза в неделю принятие душа, ванны или посещение бани. (279)
От потливости настоятельно рекомендуют “как можно чаще мыть подмышки водой с мылом (2-3 раза в день) и протирать кожу специальным косметическим или медицинским средствами. Кроме того, надо систематически сбривать под мышками волосы; это обязательно, как из гигиенических, так и из эстетических соображений.” (280)
Запах тела также должен быть приятным. Особенно женский. Предлагают ароматы от парфюмерной фабрики “Новая заря”. Одеколон “Флора” ко дню 8 марта, анонсируется скорое появление серии цветочных одеколонов “Флора” с розой, гвоздикой, веткой сирени, ландыша внутри. Новые духи “Праздничные”, духи и одеколон “Подмосковные вечера”. (281)
Волосы. Мыть голову лучше “Банным”, “Семейным”, “Яичным”, “Детским” мылом, а не хозяйственным – “оставляет на волосах серый налет, от которого они разрушаются” (282), мыть волосы порошком “Новость” нельзя, поскольку “в его состав входит серная кислота и щелочь, которые могут повредить не только волосы, но и кожу.” (283) Витамин F в новом креме “Идеал” (для жирной и нормальной кожи по уходу за лицом и руками), и “Особый” (для кожи головы) - способствует развитию волосяного покрова, показан при выпадении волос и сухой себореи (салоотложении). Для улучшения роста волос рекомендуют перед их мытьем – “укутывания с кремом “Особый” на ночь, а утром вымыть голову с пережиренным мылом “Детское”, “Спермацетовое”, “Косметическое”.” (284) “Крем “Фиксатор” поможет сохранить форму прически, придает волосам красивый блеск.” (285) “Каждый должен иметь отдельную гребенку и щетку” (286), что, видимо, не особо соблюдалось в послевоенном обществе.
Ноги. От мозолей ног рекомендуют после мытья смазывать подошвы и пятки маслом (любым) и “осторожно протирать их пемзой”, после чего – вытереть жестким полотенцем. От потливости – посыпать между пальцами тальк, насыпать в чулки пудру: “тальк – 50 грамм, окись цинка – 25 грамм, квасцы, растертые в порошок, - 2 грамма, лимонная эсенция – 25 грамм.” Делать ножные ванны, а после – растереть ноги одеколоном и посыпать тальком. (287)
Почти все статьи написаны врачами-специалистами в своей области, что придает научно-популярный оттенок изложенному, к таким рекомендациям, соответственно, больше доверия, а следовательно и их исполнения. Однако чаще всего, из-за материальных трудностей и плохого снабжения регионов страны продовольствием, в распоряжении людей, уехавших в глубь страны на стройки и развитие индустрии, было только то, что взяли с собой в трудную дорогу.
Порой создается впечатление, что как минимум в начале 60-х годов не существовало стандартов гигиены. Советский человек воспитывался на идеалах взаимопомощи и, можно сказать, реализовывал христианскую идею отдачи последней рубашки ближнему своему. В советской действительности это приобрело форму одалживания какого-либо предмета одежды на вечер, на танцы или на свидание – в любом случае, она всегда связана с выходом в люди, с чувством праздничности (поскольку в такой одежде не ходили на работу), и приобретает демонстративный характер.
После трудных лет войны, у людей наконец-то появилось желание хорошо выглядеть. Но, пока нет такой возможности в полной мере, каждый хочет поймать это мгновение и почувствовать себя комфортно хоть на несколько часов или минут. Поэтому зачастую девушки покупали платье сообща: с получки одно на всех из расчета – кому оно нужней, но каждой по очереди (288). Если у кого-то не в чем было вечером на танцы идти - отдавали платье на вечер (если не по размеру - подол поднимали, бока ушивали). Это касалось и обуви. (289)
Наследуемая с войны изобретательность легко превращала раскаленный гвоздь в предмет для завивки волос (290), а если времени до начала танцев оставалось мало, женщина готова была надеть на себя и мокрые чулки с мыслями: “Не беда, просохнут по дороге.” (291)
2.6 МУЖЧИНА/ЖЕНЩИНА. На протяжении 60-х годов отношение общества к личной жизни советского человека претерпело значительные изменения. И если в начале десятилетия личная, частная жизнь активно обсуждалась на партсобраниях, в школах (дневных и вечерних) учителями, а также домашними в быту, причем пользовались словами с завуалированными значениями обговариваемой проблемы, так называемый, эзопов язык (поскольку прямо говорить считалось стыдно), то уже к середине 60-х частная жизнь становится личной проблемой каждого индивидума. В репортажах о жизни молодежи обязательно упоминается об их личной жизни. (292)
Главное внимание пока все ещё уделяется именно росту рождаемости в стране (293), но женщина теперь несет не только функцию материнства, она и рабочий, как на производстве, так и в быту. Причем, произошла только эмансипация женщины, так сказать освобождение ее функции, но не ее самой. (294) То есть женщина теперь сочетает в себе материнство с производственным трудом, но не с полноценным досугом, поскольку почти все обязанности по дому остались на ее плечах, а не разделяются поровну с мужчиной. Ярким примером может служить привилегия женщины в мытье окон: если это делает мужчина – позор. (295) А вот на производстве, например, профессия ткача твердо закреплена за слабым полом, хотя “сама профессия ткача когда-то была в основном мужской. На Камышинском комбинате нет ни одного ткача-мужчины. Был один, но и тот уволился – из-за насмешек.” (296)
Фельетоны явились фактом закрепления противоречия разделения труда. И если на страницах “Юности” конфликт разрешался ничьей – “если мы все разделили пополам, почему бы не разделить и наши обязанности” (297), то в реальной советской действительности эта проблема оставалась и в 70-е годы. (298)
Уже в начале 60-х в журнале “Юность” появляются заметки, посвященные проблеме семейных отношений: он и она вместе учились, работали, дружили, расписались – и вот тут начанаются проблемы – возвратившись вместе домой, “она, на бегу скинув пальто, принималась вихрем носиться из кухни в комнату, что-то грела, что-то варила, одновременно убирала. Он сидел с книжкой или газетой и <…> раздражался.” (299) Далее из рассказа выясняется, что жена из-за хозяйства бросает школу, а муж продолжает учиться, поступает в институт, переходит на другую работу, и, естественно, встречает там девушку, с которой ему приятно общаться на том уровне культурного и технического развития, на котором он находится. (300)
В 60-е причиной развода становится рождение ребенка. (“Примерно через год после нашей женидьбы ввиду нашей неопытности у нас появился ребенок! <…> Она родила ребенка вопреки моему желанию, и все кончилось. Турпоходы, посещение концертов, театров – все это стало для нее труднодоступным.”) (301) Молодому человеку 60-х требуется спутница его городской светской жизни, а если возникла преграда – он готов разорвать отношения. Другая обсуждаемая причина – несовременность женщины: слишком добра, мягка, женственна и отзывчива. (302) Здесь интересно, что в начале 60-х женщина воспринимается положительно, если выполняет свои прямые семейные обязанности – рожает ребенка, тогда как отрицающая замужество: “Но ты же знаешь, что жениться в наше время не модно. Ну зачем мне муж?” (далее следует монолог о тех местах, куда она ходила тусоваться в последнее время) – преподносится отрицательно. (303)
На страницах “Юности” в разделе “Почта “Юности”” уже в середине 60-х обсуждается тема любви и будней: как их совместить, чтобы жизнь в браке оставалась интересной, яркой, нескучной, счастливой. (304) Советская действительность нашла выход: призвала женщину ни в чем не отставать, работать, повышать квалификацию, одновременно растить детей, приходить с ними на собрания, если некому с ними посидеть, а присутствует желание активно участвовать в коллективной деятельности (305), проявлять изобретательность при наличие ребенка в проведении досуга (устроение за эстрадой, где танцы, стоянки детских колясок) (306), но никогда не терять человечности в погоне за хорошей работой (307), противопоставлять романтические интересы мещанским.
Если женщине мешает во всестороннем развитии мужчина, то его можно с легкостью отвергнуть. В 1960 году “Юность” размещает рассказ о женщине с ребенком, ушедшей от мужа, поскольку последний запрещает работать и участвовать в производственной жизни на благо страны. (308) В 1963 году в “Юности” заметка о сценарии будущего фильма: “Что человеку надо?” повествует о молоденькой монтажнице, сварщице, бетонщице, ушедшей от мужа, “потому что у него “слишком маленькое сердце”.” (309) Идеальным разрешением конфликта полов является при рождении ребенка годовой перерыв для женщины, и затем покорение ею новых производственных вершин. (310) Другой вариант – если оба ходят в ШРД (школа рабочей молодежи), то при наличии ребенка - занятия по тетрадям мужа. (311)
Очень часто мужчина фигурирует как не созидающее начало, а разрушительное: в рассказах они обманывают женщин, пьют. (312) Хороший мужчина обязательно должен быть партийным, героем социалистического труда, активистом, энтузиастом, быть отличным семьянином.
С середины 60-х годов на страницах “Юности” появляются заметки и фельетоны на тему полового воспитания и молодых семей и подростков (свидетельство явного перевеса интересов человеческих, интимных над интересами общественно-государственными). Смеются над отсутствием гигиены половой жизни (все знания от бабушки), скорбным молчанием на эту тему журналов, радио и телевидения, говорят о необходимости пропаганды противозачаточных средств, проведении бесед, лекций (лучше врачами), внедрении полового просвещения посредством массовой информации – плакаты на перекрестках. (313) В “Крестьянке” начала 60-х предлагают пользоваться презервативами, женскими металлическими и резиновыми колпачками, также различными тампонами и шариками, но только под контролем врача (аборт признается вредным здоровью женщины – ведет к бесплодию, преждевременному старению, исчезновению полового чувства (314)). Ведь действительно странно, что только на третьем месяце совместной жизни девушка идет впервые в женскую консультацию, где ей сообщают, что в их семье ожидается прибавление. “Великая медицина пришла на помощь молодой женщине, и вопрос о прибавлении в семье был перенесен на неопределенное время.” (315)
В журналах “Работница” и “Крестьянка” начала 60-х попадаются статьи, посвященные проблемам женского здоровья: аборт, течение беременности. После отмены аборта в 1955 году то, о чем так долго молчали продолжительное время, в виде рассказа или беседы с врачом-гинекологом освещается: что это такое, к чему приводит нарушение рекомендаций работников женской консультации (заражение крови – септикопиемия при криминальном внебольничном аборте в условиях антисанитарии, бесплодие – невыполнение назначений врача, а пользование услугами примет бабушки, свекрови, тетки, экламисия – судорожные припадки беременной при непостоянном наблюдении в женской консультации). Признается, что старшее поколение все ещё не опомнилось от времени запрета аборта в сталинский период, и неосознанно продолжает проецировать свои устаревшие установки поведения на молодых: принуждают пользоваться услугами “бабок”, поскольку беременность вне брака по старинке – стыд, распущенность и позор. Публикуемые истории чаще носят назидательный характер, имеют порой фатальный конец с последующей моралью: “а могло быть иначе”, если бы молодая мама не торопилась, не слушала науськивания, а доверилась советской медицинской науке, советскому государству, которые “помогут матери сохранить здоровье и вырастить ребенка здоровым и сильным”. И все это простым, доходчивым языком. (316)
В 1966 году один врач выясняет, что сорок процентов студенток имели добрачные половые связи. Признается, что любовь – источник наслаждения, но “нужно знать меру, иначе это становится социально опасным явлением. Сексуальное воспитание молодежи должно быть хорошо продуманно: запрещать нельзя, но стоит проповедовать ограничения.” (317)
2.6.1 МАЛЬЧИК/ДЕВОЧКА В конце войны школьное образование возвратилось к традиционным российским институтам, как дореволюционные гимназии, с раздельным обучением мальчиков и девочек. “Эта ситуация, в свою очередь, провоцировала нездоровый интерес к вопросам “любви и дружбы”, который отмечали педагоги. Появились разного рода кружки, созданные по инициативе самих учащихся, в которых обсуждались в основном личные проблемы, остававшиеся за рамками официальной педагогики.” (318) Раздельное обучение разрушало естественные социальные связи, что привело к усилению влияния двора и улицы. В результате в 1954-1955 годах от концепции раздельного обучения отказались.
Влияние учителя на воспитание и социальное становление учащегося было огромным в начале 60-х годов. Подобно тому, как в СССР не было слова секс даже во взрослом мире, отношения между мальчиком и девочкой не могли называться “любят”, его заменяли словом “дружат”. Если девочку открыто провожал мальчик, это считалось постыдным. (“Ты их не знаешь, страшная семья, начиная с папаши. А эта Лиза… Ее чуть ли не с восьмого класса мальчишки до калитки провожать начали…И что не вечер, то новые…<…> Стыд!”). (319)
Журнал “Юность”, как достаточно прогрессивное издание того времени, в 1962 году публикует восьмилетние итоги школьной реформы, где мнение педагога по поводу поведения молодежи порой даже оспаривается, отношения называются своими именами (любовь), а также анализируются некоторые случаи из частной жизни школьников: хорошо ли бегать за мальчиком, бросая все дела и увлечения, как вести себя современной девушке (не пить вино, курить, уметь целоваться, крутить хула-хуп, распущенно болтать, развязно себя вести, а быть самостоятельной и отвечать за свои поступки), научиться иметь уважение к себе, а не общаться с теми, кто приходит от нечего делать. Важный итог, который выносит статья: “Все равно то, как ты сейчас строишь свою дружбу и свою любовь, то, как ценишь себя и свое достоинство, как относишься к девушке, которую думаешь, что любишь, - все это создает и формирует мерку, которою ты будешь мерить свою жизнь дальше, всегда.” Чувство меры, которое проявляет себя во всех сферах жизнедеятельности людей 60-х, в школе также является важной категорией. В этом смысле противопоставляется мир Запада, где можно заказывать пирожные, кофе и бокал шампанского в школьной форме и с портфелем, а потом пойти в коктейльный зал, миру советскому – все можно современному человеку, но сдержанно, даже в проявлении своих чувств – дружбы, любви, творческой гордости, без шума вокруг своего дела. (320)
С середины 60-х годов восприятие учителя как авторитета в делах воспитания молодежи заметно снижается. В “Юности” за 1967 год помещен рассказ о девушке, которую учительница назвала “ритатуткой” и “дурой” при всем классе за то, что она прочитала смешное объявление на тетрадке, обернутой в обложку “Крокодила”, и подвинула к соседу по столу, который прочел и улыбнулся. После чего учитель и заявила, что девушка пришла не учиться, а мешать классу заниматься, флиртовать и строить глазки. Но под обстрел критики попадает воспитатель. Указывается на разницу установок поколений: раньше жили трудно, работали жадно, в меру и сверх меры сил, поэтому “отвлекающихся, уклоняющихся хоть на минуту – в бою или на уроке – мы одергивали резко не потому, что не уважали, а потому, что торопились. Теперь “нормы морали, когда-то только декларируемые в отсталой и невежественной стране, превращаются в нормы быта. <…> Тон жизни огромной страны изменился, и <…> неизбежно приходится менять тон отношений с учеником.” (321)
В 1968 году о юношеских проблемах впервые поместили статью школьника, а не журналиста, педагога или социолога – взгляд изнутри, как новое мировидение:
“<…> нам никто никогда не предлагал критически помыслить об учителе. Ни разу. Просто с первого класса дело было поставлено так, что учитель всегда прав, иначе и быть не может, а следовательно, и никакой с нашей стороны критики, никаких осуждений. Откровенно говоря, меня этот тезис – учитель выше всяких обсуждений – просто смешил, настолько он вступал в противоречие с тем, что было на самом деле.” (322)
Но это не свидетельство ухода учителя из воспитательного процесса, а новый качественный виток в развитии, перестройке на новый тон отношений ученик – учитель, о котором так много говорили. Современным педагогом является В. Сухомлинский. Он безгранично верит в воспитательную силу книги, слова, труда, живых человеческих отношений. Важная тема для юношества – любовь, выносится за рамки комсомольских собраний (“Скажи-ка нам прямо, Маша, что у вас было?”) – из уважения к этому высокому чувству, из благоговения. “Педагогика Сухомлинского строго оберегает первое чувство и столь легкоранимое достоинство подростка.” (323)
К концу 60-х частная жизнь не только школьников, но и человека вообще уже рассматривается как святое место, которое нельзя преступать. Вторгающийся в личную жизнь человека без спроса приравнивается к деспоту (он превращает в своих жертв тех, ради которых хочет всем на свете пожертвовать):
“ – Но ведь любящая сестра имеет право вмешиваться в личную жизнь братьев!
- А есть ли вообще на свете такое право!” (324)
Молодое поколение заявляет на свои права личной жизни без вмешательства не только общественности, но и самых близких людей. Это явный поворот к человеку, не означающий, однако, реального его воплощения. (325)