2. Предложено немедленно проверить и расследовать содержащиеся в письме указания на незаконные действия работников милиции.

О результатах мер по письму Зайченко Начальнику УРКМ предложено информировать специальным донесением.

Сообщаем, что, согласно постановлению СНК СССР от 4 мая 1940 г. за № 660-217/с в г. Казани проводятся соответствующие мероприятия по борьбе с очередями за продовольственными товарами. В ходе проведения этих мероприятий уже вскрытии ряд дел о разбазаривании продуктов, предназначенных как для широкого населения, так и для детских учреждений, госпиталей и больниц»^xxiii.

В советской повседневности 1930-х гг. крайне причудливо переплетались как спекуляция, так и ее моральное осуждение, что, по мнению американского историка Шейлы Фицпатрик (2001), может быть объяснено марксистской идеологией, но имеет и институциональные советские корни. В своей книге о повседневной городской жизни в сталинскую эпоху она делает краткое замечание относительно самооправдания той «постыдной деятельности», которая, по словам самих спекулянтов, осуществлялась против их совести, в условиях крайней нужды значительного количества советского населения^xxiv.

Запрещенное легальное предпринимательство ушло в «тень» и возрождалось в форме всевозможных нелегальных операций. Подтверждение тому появление практически повсеместно массовой скупки серебряной разменной монеты для последующей ее переплавки в слитки и реализации их в магазинах «Торговля с иностранцами» (Торгсины).

Магазины, созданные первоначально для торговли с иностранцами, с осени 1931 г. начали продавать свои товары и советским гражданам^xxv. Но купить товары в Торгсине можно было не за советские денежные знаки, а за золотые, серебряные изделия, драгоценные камни, золотые червонцы старой чеканки, антиквариат, валютные переводы из-за границы. Страна остро нуждалась в валюте, драгоценностях, которые были на руках у отдельных граждан СССР. По расчетам властей, к началу деятельности Торгсина «на руках» у населения еще оставалось около 100 млн. руб. золотом плюс бытовое золото (примерно еще около 100 млн.)^xxvi.

В октябре 1932 г. Торгсин стал принимать от советских граждан не только золото, но и серебро, предприимчивые люди начали скупать серебряные монеты советской чеканки и, расплавив их, сдавать слитки в Торгсин.

Эта ситуация вызвала острую реакцию со стороны руководства правоохранительных органов. 27 июня 1934 г. за подписью заместителя ОГПУ Г.Г. Ягоды и начальника ЭКУ ОГПУ Миронова на имя заместителя СНК СССР В.В. Куйбышева была направлена докладная записка «О спекуляции банковским и разменным серебром советской чеканки».

В сообщении отмечалось то, что за последние 6-8 месяцев повсеместно на территории СССР наблюдается усиленная скупка и спекуляция банковским и разменным серебром советской чеканки. Скупкой занимаются преимущественно лица без определенных занятий, бывшие кустари, торговцы, деклассированный элемент. Механизм спекулятивных операций был следующим. Скупщики серебра переплавляли его в слитки и изделия и сдавали их в магазины Торгсина в обмен на товарные книжки, которые в свою очередь продавали по цене от 45 до 60 рублей за один товарный рубль.

В документе приводились следующие цифры. На серебро советской чеканки установился курс, колеблющийся от 9 до 13 рублей за банковский и от 3 до 5 рублей за разменный серебряный рубль. От этих операций спекулятивные элементы получали большую прибыль, так как «Торгсин» принимал один слиток серебра 84-й пробы весом 1 кг за 14 валютных рублей. На выплавку такого слитка шло 50 штук банковских рублей.

По данным Госбанка страны на руках у населения оставалось 65 млн. банковской и 165 млн. разменной монеты советской чеканки, которая, по мнению руководства ОГПУ, может стать предметом спекуляции и нанесения ущерба финансовым интересам государства.

Предлагалось запретить «Торгсину» принимать от населения серебро в слитках, не имеющих государственных проб^xxvii.

В целом, магазины Торгсина как легальный источник приобретения дефицитных продуктов и промышленных товаров стали привлекательным местом для всевозможных дельцов «черного рынка». Причем махинации осуществлялись как за стенами, так и внутри самой системы Торгсина. К примеру, в одном из отчетов Нижегородского Торгсина отмечалось, что специфическую группу покупателей составляют спекулянты, которые приобретают все подряд в зависимости от складывающегося спроса на различные товары. Именно они чаще всего посещают магазин. В большинстве случаев они расплачиваются дореволюционными золотыми монетами – «чеканкой». Купленные товары они перепродавали уже по спекулятивным ценам^xxviii.

Возле магазинов Торгсина практически повсеместно сформировались своеобразные «черные биржи», на которых активно действовали группы перекупщиков. Они принимали непосредственное участие в определении спекулятивного курса торгсиновского рубля. Деятельность многих валютных маклеров была бы невозможна без тесных связей с работниками Торгсина: начиная от обычного продавца и заканчивая руководителем магазина. Так, в 1933 г. «за полное разложение, выразившееся в самоснабжении» был исключен из партии и отдан под суд директор московского универмага № 1 гражданин Палей, совершивший хищения на сумму 70 тыс. руб. золотом^xxix.

Не смотря ни на какие попытки «очистить» Торгсиновскую систему от всевозможных маклеров, спекулятивных элементов, от собственных «нечистых на руку» работников, всевозможные нарушения продолжали сохраняться до тех пор, пока продолжали функционировать эти «оазисы» свободной торговли и товарного изобилия.

Органы НКВД СССР выявляли факты, свидетельствовавшие о разложении управленческого аппарата и сотрудников отдельных общественных организаций. Так, например, десятки тысяч рублей были похищены в 1935 г. руководителями ЦК профсоюза работников Наркомтяжпрома. Чиновники из Комитета заготовок СНК за счет государственных фондов сумели построить для личного пользования в Подмосковье целый дачный поселок, о чем Г.Г. Ягода доложил В.М. Молотову^xxx.

Между тем, всевластие ряда зарвавшихся номенклатурных кадров, с одной стороны, и крайне бедственное положение громадной массы низовых служащих превращали государственный и партийных аппарат в вотчину, все более неподконтрольную обществу.

Немаловажную роль в снижении должностных преступлений (растраты, взятки, хищения) в 1930-е гг. сыграло серьезное ужесточение исполнительской дисциплины среди партийных руководителей, служащих государственных и советских органов. На XVII съезде ВКП (б) И.В. Сталин обратил общее внимание на то, что «партию нельзя рассматривать, как нечто оторванное от окружающих людей. Она живет и подвизается внутри окружающей ее среды. Не удивительно, что в партию проникают нередко извне нездоровые настроения»^xxxi.

Партия и государственный аппарат в 1930-е гг. находился постоянно в состоянии страха и потенциальной угрозы репрессий в отношении каждого, вне зависимости от должности, родственных связей и былых заслуг перед пролетарской революцией. В резолюции XVI партконференции было записано, что «чистка (советского аппарата) должна производиться... не только по признакам классового происхождения»^xxxii.

Это позиция оказалась довольно примечательной для второй половины 1930-х гг. Для привлечения к уголовной или другой ответственности за те или иные преступления и проступки, принадлежность к партии уже не являлась фактом смягчения наказания, и тем более – освобождения от него.

Проверка вопиющих фактов «морального разложения», хищений, взяточничества, превышения служебных полномочий, в том числе в корыстных целях, становились неоднократно основаниями проверок со стороны партийных, государственных, контрольных, правоохранительных органов. В 1937 г. комиссия под руководством А.А. Жданова осуществляла проверку фактов морального разложения руководящего состава Башкирской, Татарской и Оренбургской партийных организаций.

Сохранились конспекты Жданова, составленные к пленуму Оренбургского крайкома. В материалах, собранных для Жданова, под грифом «не подлежит разглашению» содержится отчет ревизионной комиссии о результатах проверки крайкома за 1936 г. и первую половину 1937 г. Было установлено, что общая сумма ущерба, причиненного членами облисполкома государству, «определяется минимальною суммою 387 000 рублей»^xxxiii.

Отдельно подчеркивался тот факт, что эти лица и не думали скрывать своих материальных возможностей, вели себя «по-барски»: устраивали шумные пьянки, раздавали деньги в качестве «чаевых» незнакомым людям «как богатый дядюшка». Особенно любопытна история о предпринимательской деятельности председателя Облисполкома Васильева, который за счет средств Облздравотдела закупил в Азово-Черноморском крае вина в бочках на сумму 49 000 рублей, а затем, вино разливалось в бутылки с этикеткой «Вино аптекоуправления» и реализовалось через аптеки области. Причем, этот факт не уникален, а является характерной приметой своего времени.

Всего по результатам работы комиссии А.А. Жданова в Башкирской, Татарской и Оренбургской партийных организациях было привлечено к ответственности 598, 342 и 232 человека соответственно^xxxiv.

Организация борьбы с экономическими преступлениями в СССР в 1930-е гг. осуществлялась при помощи различных способов, методов и средств. Это противодействие осуществлялось посредством правоохранительных органов, партийных комиссий и проверок, государственно-контролирующих органов. Довольно часто власть реагировала на «сигналы с мест» о тех или иных нарушениях социалистической законности в сфере экономики, властно-распорядительной деятельности.

Безусловно, в настоящее время не представляется возможным определить, сколько человек в результате многочисленных чисток среди партийных и государственных служащих в 1930-е гг. было репрессировано действительно за экономические преступления, а сколько – попали под жернова гигантской машины практически случайных людей.

Примечательной чертой 1930-х гг. стали различные кампании, толчок которым давали те или иные партийные установки, решения государственных органов или даже инициативы И.В. Сталина. Наиболее отчетливо это проявилось в реализации Указа от 7 августа 1932 г. Правоохранительные органы начали масштабную реализацию этого нормативного акта. На 15 января 1933 г., то есть только за полгода реализации этого законодательного акта, на его основании были осуждены 103 тыс. человек. Из них (по разработанным данным о 79 тыс. осужденных) были приговорены к высшей мере наказания - 4880 человек или 6,2%, а к нижнему пределу санкции (10 лет лишения свободы) – свыше 26 тыс. человек (33%). Подавляющее большинство осужденных составляли крестьяне^xxxv.

20 марта 1933 г. И.В. Сталину были представлены сведения об общем количестве граждан, привлеченных органами ОГПУ за хищение государственного и общественного имущества. Так, согласно докладу по состоянию на 15 марта 1933 г. таковых оказалось 127 318 человек. За хищения из магазинов и со складов товаропроизводящей сети и промышленных предприятий – 55 166 человек, за хищение из совхозов и колхозов – 72 152 человека. По наиболее крупным делам об организованных хищениях органами ОГПУ было осуждено 14  056 человек, из них к высшей мере наказания – 2 052 человека, от 5 до 10 лет лагерей – 7 661, менее 5 лет лишения свободы – 4 343^xxxvi.

Однако и в последующие годы факты хищения продовольствия из рабочих столовых продолжали вскрываться. В качестве примера можно сослаться на докладную записку ОГПУ по противодействию экономическим преступлениям в системе рабочего снабжения с 1 января по 1 мая 1934 г. на промышленных предприятиях Донбасса, Днепропетровска и Харькова^xxxvii.

В документе указывалось на то, что к ответственности за этот период было привлечено 600 человек. Были выявлены факты сращивания ревизорского аппарата на местах с должностными лицами, занимавшимися вопросами рабочего снабжения. Согласно сведениям Донецкого областного отдела ОГПУ и обкома ВКП (б) из партии были исключены 32 работника снабжения, сняты со своих должностей 17 директоров отделов рабочего снабжения (ОРСов), 3 директоров торговых районов Доннарпита. Схожие мероприятия имели место в Ленинградской, Свердловской партийных организациях^xxxviii.

Во второй половине 1930-х гг. по-прежнему самыми распространенными видами экономических преступлений оставались хищения в государственной торговле и организациях общественного питания. География вскрываемых органами ОБХСС экономических преступлений охватывала практически весь Советский Союз.

Например, в Красногвардейском райпищеторге (г. Ленинград) за первое полугодие 1938 г. было зафиксировано хищений на 88 000 рублей (что составило почти десятую часть его оборота). Зачастую уличенные в растратах работники оставались трудиться на прежнем месте, возместив обнаруженную недостачу^xxxix.

Итак, среди объективных причин сохранения экономических преступлений в 1930-е гг. можно указать: возникновение товарного голода и дефицита по широкому спектру товаров, чрезвычайная бюрократизация советского общества с неизбежным расширением системы клиентизма, ощущение всевластия и бесконтрольности определенными представителями партийно-государственного аппарата, наличие во властных структурах и правоохранительных органах коррумпированных элементов, сохранение определенных социальных групп профессиональными занятиями которых являлись криминальные промыслы в сфере экономики.

Борьба с экономическими преступлениями в СССР в период становления авторитарного режима И.В. Сталина характеризовалась развертыванием противодействия этим явлениям на различных направлениях: законодательном, организационном, оперативном, идеологическом. В эти годы наметилась тенденция чрезмерной политизации экономических преступлений. Это в свою очередь вписывалось в логику представления СССР как «осажденной крепости» как внешними, так и внутренними врагами. Именно в данном контексте следует рассматривать многие нормативно-правовые акты 1930-х гг., направленные на организацию