В сфере экономики в 1924-1930 гг., человек

Вид преступления	1924 г.	1925 г.	1926 г.	1927 г.	1928 г.	1930 г.	В % 1930 г. к 1924 г.
присвоение, растрата, подлог	220	368	1817	1947	3634	3151	143,2
получение взятки	364	454	2564	113	4407	2849	782,6
контрабанда	604	578	8880	9542	9357	3638	602,3
фальшивомо- нетничество	729	999	1979	1388	1551	502	68,8

Анализируя основные показатели борьбы с экономическими преступлениями во второй половине НЭПа, бросается в глаза, что практически по всем показателям произошел масштабный прирост. Особенно значительное увеличение наблюдалось по таким составам как «получение взятки» и «контрабанда». Единственный состав корыстного преступления, по которому произошло снижение, оказалось фальшивомонетничество.

Естественно, факты чрезвычайно быстро криминализировавшейся экономики и части советского государственного аппарата не могли не вызывать озабоченности у партийно-государственной элиты страны. Не случайно уже в первые годы реализации нового экономического курса часть партаппарата не просто им тяготилась, но и высказывала свое отчетливо выраженное негативное отношение к НЭПу. В глазах партийной номенклатуры НЭП уводила страну от намеченного социалистического идеала, причем год от года все дальше и дальше.

В конце 1920-х гг. – начале 1930-х гг. НЭП была свернута. Непомерное налогообложение частно-хозяйственной деятельности сделали всякие ее проявления не просто неэффективными, но и бессмысленными. Предпринимательство в большинстве своем перестало существовать как вид хозяйственной деятельности. Естественно, такое массированное наступление на хозяйчика и сферу негосударственных коммерческих отношений объективно имели своим следствием сужение сферы воспроизводства экономических преступлений.

Ограничение поля деятельности частного предпринимательства, товарный голод конца 1920-начала 1930-х гг. практически свели на нет теневые капиталы, нажитые в период «военного коммунизма», а впоследствии приумноженные и частично легализованные в период НЭПа. Более того, демонстрировать свое материальное благосостояние стало не безопасно. Не случайно накануне крупных пролетарских праздников в практику вошли рапорты территориальных органов ОГПУ-НКВД об «ударных темпах» выявленных валютчиков, расхитителей государственной и общественной собственности, привлеченных к ответственности спекулянтов, самогонщиков, шинкарей и т.п.

По мысли высшего руководства страны и утвердившегося представления о социальной справедливости подавляющего большинства населения страны, у обычного труженика и доходы должны были быть весьма скромными. Все кто не попадали под эту обыденную схему обывательского восприятия и своеобразного понимания социального равенства решительно отторгались общественным мнением. Главенствующим вектором общественного развития с начала 1930-х гг. являлась ориентация на всеобщее социальное равенство и его государственную поддержку, создание препятствий на пути обогащения отдельных граждан.

В связи со свертыванием частной предпринимательской деятельности становилось не актуальным ростовщичество. Если раньше крупные предприниматели пускали день в рост – это было гораздо выгоднее, нежели размещать их в производство с постоянно увеличивающимся налоговым бременем, то теперь такой канал был перекрыт.

С другой стороны, заработанные на нелегальных валютных операциях, скупке золота, контрабанде денежные средства на протяжении всего периода существования НЭПа довольно часто отмывались через частные фирмы. Причем для этого существовали и объективные причины. Более того, в 1920-е гг. спекулятивные операции и масштабные лжепредпринимательские аферы остро нуждались в теневых финансах. Слабость же органов финансового и налогового контроля, помноженная на практически повсеместную коррумпированность советского государственного аппарата, делали попытки наведения порядка в этой сфере мало результативными. Теперь эти операции становились технически невозможными.

В целом, к концу 1920-х гг. репрессивная машина Советского государства работа достаточно активно и масштабно. Однако это вовсе не означало того, что вместе с несоциалистическими отношениями в экономике и социальной сферах автоматически исчезала спекуляция (перепродажа товаров из госторговли по завышенным ценам всевозможным дельцам), различные способы мошенничества, фальшивомонетничество, хищения государственного и общественного имущества, контрабанда, присвоения и растраты должностными лицами вверенного им социалистического имущества в целях личного обогащения.

В самом начале 1930-х гг. в массовом сознании советских людей продолжалось сохраняться представление о массовом разворовывании государственных и общественных средств. Например, в спецсводке органов ОГПУ от 10 марта 1930 г. сообщалось, что 5 марта текущего года ленинградские рабочие лесопильного завода им. Калинина отказались от двухчасовой отработки в фонд коллективизации, мотивируя это тем, что «кругом воровство и растраты и наши деньги в прок не пойдут»^v.

Безусловно, воспроизводство преступных проявлений в сфере экономики происходило в принципиально новых исторических условиях, возникших после отказа высшей партийно-государственной элиты СССР от принципов нового экономического курса, реализовывавшегося в стране с 1921 г.

Разрушив хрупкий рыночный баланс продовольственного снабжения, сложившийся за годы НЭПа, Советское правительство сделало ставку на централизованное обеспечение жителей городов. Введенная с начала 1930 г. карточная система снабжения, по мысли ее создателей, должна была обеспечить минимальным набором самых необходимых для поддержания физиологического минимума продуктов питания. Но столь масштабное мероприятие как переход на карточную систему снабжения, да еще и в масштабах такой страны как СССР, не могло быть осуществлено быстро и без явных изъянов. Нарушение товарного обеспечения широких слоев городского населения способствовало всплеску спекулятивных операций, хищений государственной и общественной собственности^vi.

К одному из наиболее существенных отрицательных результатов экономически необоснованного форсированного вытеснения капиталистических элементов из народного хозяйства относилось возникновение так называемых торговых пустынь. Так, например, только 31 % из числа закрывшихся частных розничных предприятий в Сибири был восполнен вновь открывшимися предприятиями государственной торговли и кооперации^vii.

Что касается сохранения фактов спекуляции после свертывания НЭПа, то большевистское руководство, как это уже стало традицией, объясняло их в большей степени субъективными факторами, нежели объективными обстоятельствами. Выступая на январском 1933 г. объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП (б) И.В. Сталин безапелляционно провозглашал: «Советская торговля - есть торговля без капиталистов - малых и больших, торговля без спекулянтов - малых и больших»^viii.

Далее, продолжая свою мысль о возможности рецидива спекуляции в социалистическом обществе, естественно, он видит исключительно «большевистские» базисные причины ее воспроизводства: происки затаившихся враждебных элементов, и изначальную мелкобуржуазную сущность крестьянства. Руководитель советского государства говорит следующее: «Мы добились того, что за последний период вышибли совершенно из товарооборота частных торговцев, купцов, посредников всякого рода. Конечно, это не исключает того, что могут вновь появиться в товарообороте по закону атавизма частные торговцы и спекулянты, используя для этого наиболее удобное для них поле, а именно - колхозную торговлю. Более того, сами колхозники иногда не прочь пуститься в спекуляцию, что не делает им, конечно, чести. Но против этих нездоровых явлений у нас имеется недавно изданный закон Советской власти о мерах пресечения спекуляции и наказании спекулянтов. Вы знаете, конечно, что закон этот не страдает особой мягкостью. Вы поймете, конечно, что такого закона не было и не могло быть в условиях первой стадии НЭПа»^ix.

Нехватка толкала хронически недоедавших рабочих, индустриальных новобранцев и членов их семей заниматься различными махинациями. В итоге тысячи рабочих в силу обстоятельств были вовлечены в мошеннические действия. Например, органами ОГПУ в Ростове было изъято 50 тыс. карточек, полученных мошенническим путем, в Баку - 20 тыс., на московском заводе им. Парижской коммуны – 5 тыс.^x

Часть рабочих вынуждена была идти на продажу вне завода даже своих талонов на обеды, создавая рынок «купонной валюты». Родственники и друзья составляли тщательно разработанные мошеннические схемы, используя поддельные документы о родстве и удостоверения о местожительстве, которые давали право на незаконные пайки большому количеству людей.

Довольно широкое распространение получила практика, когда продавцы кооперативных магазинов перепродавали или многократно использовали пайковые купоны, которые они принимали от покупателей. Они припрятывали продукты для перепродажи на рынке и скрывали потери, манипулируя купонами, которые служили расписками в получении, продавали покупателям товары без купонов и присваивали себе деньги^xi.

Таким образом, неприглядной стороной советской повседневности в 1930-е гг., в условиях лишений и нехватки становится то, что каждый гражданин, не защищенный особой заботой государства, мог стать потенциальным «спекулянтом». Хотя наличие особых привилегий в виде относительно высокой заработной платы, доступа к распределению товарно-материальных ценностей не всегда удерживали отдельных работников торговли, распределения от корыстных преступлений: хищений, растрат, спекуляции. В то же время экономические преступления провоцировали и «снизу». Недостаточные рационы питания и голод порождали бесконечное разнообразие изобретательности, остроумных происков для нахождения источников дополнительных заработков. При этом заметим, что практически подавляющее большинство вскрытых фактов мошеннических действий с продовольственными талонами совершались скорее в целях выживания, а не личного обогащения.

Перекрывая один канал распространения спекуляции, власть оказывалась не в состоянии закрыть другие бреши, куда она просачивалась. Порой она принимала экзотические формы, вовлекая в сферу своего влияния совсем молодых людей. Довольно щепетильной проблемой, вставшей перед властями в начале 1930-х гг., стала так называемая «детская спекуляция», против которой велась особенно яростная борьба. У многих детей, родившихся после революции и не видевших капитализма, смутно помнивших НЭП неожиданно просыпалась коммерческая жилка, чего серьезно опасались власти.

В справке, подготовленной к заседанию Оргбюро ЦК ВКП (б) от 7 мая 1933 г. отмечалось: «Подавляющее большинство ребят, торгующих на улицах папиросами, занимающихся чисткой сапог и т.д. – школьники. Некоторые из них – пионеры. Все они дети работающих родителей. Собранные материалы свидетельствуют о том, что, как правило, дети идут спекулировать на улицу не вследствие нужды и бедственного материального положения, а вследствие крайне слабой работы школы и пионерской организации в области удовлетворения запросов детей».

И далее в документе в качестве вывода констатировалось: «Борьба с детской спекуляцией по Москве ведется слабо, а в ряде городов, как, например, Ростов, Новороссийск и другие – совсем не ведется, так как отделы народного образования и школы считают, что этим должна заниматься милиция, милиция считает, что этим должна заниматься школа и отдел народного образования, пионерская организация совершенно стоит в стороне»^xii.

31 июля 1934 г. руководитель НКВД Г.Г. Ягода направил в СНК СССР докладную записку о мерах по борьбе со спекуляцией. В документе приводились следующие цифры: «Органы НКВД в борьбе со спекуляцией привлекли к ответственности за первое полугодье 1934 года – 58.314 чел. За этот же период, кроме того, было выслано из крупнейших городов Союза - 53.000 лиц без определенных занятий шатавшихся на рынках, спекулировавших …. Несмотря на такое большое количество привлеченных и высланных рынки наводнены спекулятивным элементом»^xiii.

Не смотря на массированную борьбу с советского государства со спекуляцией, вступившую в новую фазу после принятия специального закона об усилении борьбы с этим видом преступлений в 1932 г., она по-прежнему существовала, постоянно приспосабливаясь и видоизменяясь в условиях неблагоприятной для нее политической и правой обстановки.

Так, например, в конце июля 1934 г. Комиссия партийного контроля направила докладную записку за подписью М.Ф. Шкирятова на имя В.М. Молотова с красноречивым названием: «О широком использовании частником комиссионных магазинов». В записке говорилось о том, что «спекулятивный элемент, вследствие отсутствия контроля со стороны органов регулирования торговли широко использовал комиссионные магазины, как легальную форму для спекуляции и сбыта краденых вещей и государственного имущества. … Использование частником в больших размерах комиссионных магазинов в целях своей наживы стало возможным в результате засоренности аппарата комиссионных магазинов классово-чуждым и преступными элементами, многие из которых фактически состояли на службе у этих спекулянтов…»^xiv.

Советская печать первой половины 1930-х гг. публиковала многочисленные материалы о фактах спекуляции дефицитными товарами, получаемыми из торговой сети. Статьи фактически по «горячим следам» выходили как в общесоюзных, так и в местных газетах. Как правило, республиканские газеты перепечатывали из центральных газет статьи и сообщения о борьбе с расхитителями социалистической собственности, спекулянтами. В качестве примера можно привести статью из газеты «Правда, Южного Казакстана» от 1 июня 1935 г.^xv

«В открытой коммерческой сети за последнее время появилась в продаже мануфактура, обувь и готовое платье улучшенного ассортимента и высокого качества, но еще не в таком количестве, чтобы полностью удовлетворить растущий спрос.

Этим обстоятельством воспользовались спекулянты. Скупая в магазинах Восторга эти дефицитные товары (костюмы, драп, коверкот, патефоны и прочее), они сдают их по значительно повышенным ценам в комиссионные магазины, наживая на этом огромные суммы. Например, купленный в универмаге за 600 рублей отрез сукна тотчас же сдается в комиссионный магазин за 945 рублей, патефон, стоящий в гормосторге 245 руб., сдается в комиссионный магазин деткомиссии за 600 рублей.

Кустари, особенно изготавливающие обувь и кожаные пальто, используют комиссионные магазины для сокрытия своих доходов от обложения налогов; они сдают свои товары в комиссионные магазины большими партиями в 2-3 раза дороже цен открытой коммерческой сети.

Таким образом, в результате отсутствия бдительности и контроля, комиссионные магазины вместо содействия трудящимся в сбыте случайных и поношенных вещей, превратились в погоне за увеличением оборота, в прикрытие спекулятивной деятельности частников, посредников, спекулянтов, перекупщиков и кустарей, укрывающихся от финобложения.

Наркомторг, МСПО, Гормосторг, Ленпромторг и деткомиссия при ВЦИК, в ведении которых находятся эти магазины, не контролировали их работу и не интересовались, чем и по какой цене они торгуют.

Отсюда понятно отношение комиссионных магазинов к трудящимся и многочисленные случаи обмана их. Признав, что политическую ответственность за условия, при которых комиссионные магазины были широко использованы частниками для спекуляции, несут заместитель наркомвнуторга Хлоплянкин и заместитель председателя президиума Центросоюза Эпштейн, Комиссия партийного контроля на непосредственных виновников безобразного руководства этими магазинами наложило суровые партийные взыскания, а пособники спекулянтов - расхитители, воры и жулики, присосавшиеся к этому делу, были арестованы и преданы суду еще в ходе проверки»^xvi.

В отдельных местах, видимо осознавая свое бессилие в борьбе со спекуляцией, власти пытались найти своеобразные «компромиссные» решения. В октябре 1935 г. Комиссия партийного контроля направила В.М. Молотову докладную записку «О спекуляции промтоварами на базарах», в которой приводился пример г. Харькова. Партийные функционеры информировали СНК о следующем: «В Харькове спекуляция фактически легализована. Милиция установила там такой порядок: спекулянт, постоянно торгующий на рынке, помимо разового сбора - (2 р.) уплачивает ежедневно милиции пять-десять р. штрафу, после чего легально производит свои спекулятивные операции»^xvii.

Для воспроизводства спекуляции в СССР в годы первых пятилеток сложился преимущественно комплекс объективных причин. Среди них: ухудшение снабжения горожан товарами повседневного спроса, масштабное увеличение денежной массы на руках отдельных социально-профессиональных групп работников, введение «закрытой» торговли для некоторых групп населения. Эти факторы создавали благоприятные условия для «блата», взяток, спекулятивных операций со стороны работников торговли, их родственников, знакомых.

Ажиотажный спрос на многие продовольственные и промышленные товары стал расти после отмены карточной системы в 1935 г. С начала 1940 г. фактически повсеместно наблюдались проблемы со снабжением населения товарами первой необходимости, что вело к росту цен на колхозных рынках, а с другой стороны – закладывало прочный фундамент под многочисленные спекулятивные операции. Сообщения с органов внутренних дел мест, письма граждан во власть убедительно свидетельствовали о тенденциях нарастания товарного дефицита.

Картина с ажиотажем вокруг торговли одеждой была представлена в письме жителя Киева Н.С. Ковалева, адресованного Председателю СНК СССР В.М. Молотову. Он писал следующее: «Многотысячные очереди к магазинам собираются за мануфактурой и готовой одеждой еще с вечера. Милиция выстраивает очереди где-нибудь за квартал в переулке и потом «счастливцев» по 5-10 человек гуськом один за другого в обхват (чтобы кто не проскочил без очереди), в окружении милиционеров, как арестантов ведут к магазину. В этих условиях расцветает спекуляция жуткая, произвол милиционеров и говорят, что не без взяток…

Честный рабочий человек, если он даже крайне нуждается, не может купить себе белья, брюки и пр. самое необходимое, разве что у спекулянтов за удвоенную цену»^xviii.

Нарастание продовольственных трудностей фиксировалось также и в ведомственной переписке. В соответствии с докладной запиской начальника Главного Экономического Управления НКВД СССР Б.З. Кобулова наркому торговли страны А.В. Любимову от 13 апреля 1940 г., с начала текущего года торговля продовольственными товарами в Свердловской области происходит с перебоями. У продуктовых магазинов выстраиваются большие очереди. Рыночные цены на продукты питания сильно возросли: цена 1 кг мяса доходит до 25 руб., 1 кг масла до 50 руб., 1 кг картофеля до 3-5 руб.^xix

Обычные трудящиеся и городские обыватели, не включенные в списки специального снабжения, свое неприятие такой социальной ущемленностью, выливали на страницы своих писем, обращений, жалоб, доносов, адресуемых в высокие партийные и государственные инстанции.

2 июля 1940 г. гражданин П.Г. Гайтцук писал А.Я. Вышинскому: «Блат порождает спекуляцию. Всякий, кто спекулирует, он это делает, пользуясь блатом. Блат мешает плановому снабжению. Блат разъедает и разлагает работу и работников государственных, общественных и кооперативных организаций. Он враг всякой справедливости и законности. Блат – это ловко замаскированная открытая дорога ко всякому безобразию и разгильдяйству. Блат подрывает авторитет и внушает недоверие к честным работникам, которые им не охвачены. Он чужд и враждебен нашему обществу, нашему государству. Почему партия и правительство терпят такое безобразие? Это можно и нужно убить одним крепким большевистским ударом. Этому нужно положить конец. Блат нужно убить и похоронить»^xx. И далее автор предлагает разработать специальный закон против т.н. блата, считая его новой формой мошенничества и разгильдяйства.

Еще одним из факторов, который стимулировал деятельность правоохранительных органов по борьбе со спекуляцией, являлись письма, жалобы, доносы рядовых граждан в высшие органы власти СССР с указанием конкретных примеров, тех или иных должностных лиц, причастных к противоправным действиям. В качестве примера можно сослаться на письмо Зайченко, жительницы Казани и реакцию на него власти.

Яркие факты о ситуации в снабжении жителей Казани были приведены в письме гражданки Зинченко, направленное в СНК В.М. Молотову. Автор обращения пишет о крайне неудовлетворительном снабжении жителей города продовольственными товарами. При этом жительница Казани весьма критично отзывается о деятельности органов охраны правопорядка. «Милиция бездействует. Она сама смотрит, где бы чего бы получить без очереди. Для нее это, как правило, получать без очереди. Большинство жен милиционеров занимаются спекуляцией, перепродают по базару или ходят по домам. Милицией это все покрывается. Вот почему у нас не могут изжить спекуляцию. Да и как ей не быть. Работники прилавка на глазах растаскивают редко бываемый товар. И ничего. Пишут, говорят об этом, волнуются, но толку никакого. Работники прилавка тоже занимаются спекуляцией, перепродают через третьи руки… Кроме спекулянток достать невозможно и негде …

Спекуляция пустила большие корни. В детсаду работает руководительница татарка. Муж у нее военный, муж ее сестры работает в большом магазине ТУМ кем-то из главных. Так эта руководительница приносит и продает в детсаду десятками вязаные кофты по 160 р. (вместо 60 р.), перчатки, материалы, шелка и все в три раза дороже, а в магазине ничего нет. Она говорит, что будто бы это ей приносит спекулянтка»^xxi.

Письмо Зайченко не оставили без внимания. Власть действовала очень оперативно. 14 июня 1940 г. письмо было зарегистрировано в Управлении делами Совнаркома СССР, а спустя неделю, 21 июня 1940 г., по указанию А.Я. Вышинского копии данного письма с сопроводительными записками были направлены в Народный комиссариат торговли СССР и НКВД страны «для принятия мер с сообщением в СНК СССР»^xxii. В деле сохранилось сообщение Начальника ГУРКМ НКВД СССР инспектора милиции Галкина от 19 июля 1940 г. о принятых по письму Зайченко мерах:

«1. Начальнику Управления РК милиции НКВД Татарской АССР сообщено о всех конкретных фактах преступлений и неправильных действий в торгующих организациях г. Казани, указанных в письме гр. Зайченко и предложено немедленно принять меры к проверке и расследованию их. Одновременно с этим дано указание об общем усилении борьбы со спекуляцией.