«Военная тревога» 1927 года как фактор свертывания нэпа
Руководители страны утверждали, что население твердо поддерживает Коммунистическую партию и Советскую власть, а между тем в середине 20-х годов слежка, по словам начальника Секретного отдела ОГПУ Т.Д. Дерибаса (1883-1938), велась более чем за двумя миллионами человек. «Единение» власти и народа, декларируемое официозной печатью, обретало свою плоть только в своеобразной форме поиска внешнего и внутреннего врага. На протяжении всего межвоенного периода советская пропаганда традиционно культивировала в умах людей представления о том, что за «выживание» первого социалистического государства надо бороться. Успеху пропаганды со второй половины 20-х годов способствовало ухудшение международного положения. Милитаризация общества протекала на фоне глобального процесса складывания новой социокультурной и политической идентичности – человека «советского типа». Война стала неотъемлемой частью этой идентичности, а разрыв отношений с Великобританией был расценен как настоящая «военная тревога» и реальная опасность нового похода Антанты.
1927 год стал периодом резкого роста сопротивления рабочих масс «Редкому Случаю Феноменального Сумасшествия России» (возникла и такая расшифровка аббревиатуры РСФСР): в феврале в «колыбели революции» бастовали Трубочный, Балтийский и Патронный заводы, одна за одной проходили рабочие демонстрации с требованиями свободы слова, печати и свободных перевыборов завкомов и советов. «Нам масло надо, а не социализм», - единодушно заявили собравшиеся на кооперативную конференцию путиловские рабочие, Ухудшение материального положения в связи с «военной угрозой», заставляло рабочих с мрачным видом шутить: «Говорят, отменили букву «М» - мяса нет, масла нет, мануфактуры нет, мыла нет, а ради одной фамилии - Микоян – букву «М» оставлять ни к чему». Лозунг «догнать и перегнать» для многих давно превратился в лозунг «дожить и пережить».
В то время как пресса продолжала вещать об «улучшении благосостояния народа», введение в промышленных центрах страны нормированного распределения товаров первой необходимости все больше озлобляло население. При этом в обществе в целом нарастали настроения обманутых ожиданий, которые ярко проявились в 1927 году при обсуждении Манифеста ЦИК к десятилетию революции. В определенной степени разочарование в революции было вызвано этим «комплексом не сбывшихся ожиданий». На фоне усиливающегося недовольства новой экономической политикой набирали силу уравнительные тенденции. Идя навстречу пожеланиям значительной части (прежде всего, малоквалифицированных) рабочих в 1928 году была проведена тарифная реформа, которая нивелировала оплату квалифицированного и неквалифицированного труда. Вряд ли верны заявления, что народные массы не желали социализма, так как эгалитаристское настроение народа не подлежит сомнению. Это же уравнительное настроение было характерно и для периода нэпа, сыграв далеко не последнюю роль в его свертывании.
При этом власти делали все, чтобы окарикатурить образ нэмпана в глазах народа. Нелепая фигура толстого человека во фраке и в котелке сделалась непременным атрибутом театрализованных шествий. Не были редкостью на демонстрациях и трамвайчики, везущие в гигантском гробу «русский капитализм». Неудивительно, что в глазах обывателя предприниматели представали в столь же карикатурном облике. Политика «валить с больной головы на здоровую» в поисках «стрелочника» мало способствовала решению стоящих перед страной насущных задач. Более того, она загоняла вглубь одни противоречия нэпа и выпускала на поверхность другие. Дефицит инженерно-технических кадров не делал старого специалиста желанным гостем на государственных фабриках и заводах. Рабочих, особенно низкооплачиваемых, раздражало многое: независимое поведение заводских интеллигентов и их оклады, заметно превышавшие заработок рабочего. Немалая доля ответственности за разжигание антиспецовских настроений лежала на печати. Если верить газетным статьям, то спецы на производстве только и делали, что занимались вредительством. Укоренившийся в советском новоязе термин «спецы» нес не только профессиональную, но и значительную отрицательную идеологическую нагрузку. В итоге негативная социальная энергия находила свой выход у широких слоев населения, прежде всего, в готовности «войны» с нэпманом и кулаком. В некоторых районах в 1927 г. беднота открыто заявляла, что сначала расправится с местной буржуазией и лишь потом отправится сражаться с мировой контрреволюцией. Подобные настроения активизировали слои населения, стремящиеся к восстановлению своего статуса периода Гражданской войны (демобилизованные командиры и красноармейцы, бывшие красные партизаны и др.) и позволяли сталинскому руководству достаточно эффективно манипулировать массовым сознанием и перекладывать всю ответственность за собственные просчеты на «внешнюю и внутреннюю контрреволюцию». Обстановка «управляемого кризиса» и «контролируемой напряженности», в создании которых львиная доля вины возлагалась на спецов и «новую буржуазию», обеспечивала переход от относительно «нормального» развития нэповского периода к социально-психологической и политической мобилизации «большого скачка».
Несмотря на все старания, 10-летие Октября не стало символом единства власти и народа, не говоря уже о сплоченности общества в целом. «Обновленческий» заряд революции все больше смещался в сторону усиления репрессивной практики. Юбилейные торжества быстро сменились «буднями», наполненными поисками «врагов народной власти». Революция входила в свой последний этап, на котором «пожирание» своих творцов превращалось в ритуальное жертвоприношение. Революционная символика, все больше окрашиваясь в культовые, кровавые (в прямом и переносном смысле) тона, постепенно вытеснялась имперской символикой, а мифологема мировой революции – идеологией национал-большевизма.