Центральная и местная власть глазами населения
Очевидно, что отсутствие у коммунистического руководства безусловной поддержки большинства населения заставляло его бояться либерализации режима и предпринимать широкомасштабные пропагандистские меры по формированию более благоприятного облика «народной власти». Широкомасштабному мифотворчеству «верхов» способствовало то обстоятельство, что в СССР второй половины 1920-х годов вызрела и оформилась культурная среда, характерная для переходных обществ, основными признаками которой стали неустойчивость, текучесть и податливость внешним воздействиям. Стремление властвующей элиты как можно дольше поддерживать сохранение массовых иллюзий заставляло конструировать новые мифы, все больше удалявшиеся от первоначального образа революции и облика ее творцов. Общее число работ о Ленине начало убывать после 1925 года, а особенно резкий спад наметился уже к концу 1926 года. Зато рос удельный вес работ, связывающих имя вождя с текущими политическими событиями и, особенно, с острой политической борьбой.Ленини революция в пропаганде постепенно переставали быть «близнецами-братьями». Уже с 1927 года не предпринималось новых кампаний по пропаганде ленинизма. Более того, в ряде мест вечера памятиЛенинапревратились в вечера отдыха: в отдельных учреждениях к официальной части были добавлены развлекательные программы.
Придание официальной идеологии ярко выраженных мифологических черт во многом диктовалось ужесточением политического режима. Главным в структуре советских мифологем стал лозунг светлого, коммунистического будущего, который подкреплялся множеством символов и формул, среди которых была и знаменитая идея электрификации России. Коммунистическая власть «являлась» российским городам и селам в электрическом свете, как предвестница будущей светлой жизни, а электричество при этом становилось наглядным средством агитации за советскую власть. Но идеологический и мифологический камуфляж на деле скрывал глубинный процесс утверждения административно-командной системы. Последнее обстоятельство весьма неоднозначно влияло на процесс трансформации политической культуры различных слоев населения.
Неоднозначное отношение к власти в целом и к конкретным носителям властных функций, формировали в общественном сознании своеобразную картину мира в виде комплекса интуитивных и неосознанных представлений о советской реальности. Одной из фундаментальных характеристик этой картины мира было чувство потери четких ориентиров, незащищенности в сложном и малопонятном мире новых людей, идей и политических принципов. Все вышеуказанное способствовало формированию таких качеств «нового сознания», как: коллективное «идолопоклонство», обожествление «светлого будущего» и рассмотрение настоящего и прошлого поколений как материала для унавоживания почвы в целях выращивания этого будущего, стремление встретить наступление земного рая очищением земли от «вредных насекомых».
Лакмусовой бумажкой подобной трансформации во многом выступает отношение основной массы населения Советской России к властным институтам и, особенно, к вождям. Отношение к Советской власти и в двадцатые годы было неоднозначным у разных слоев населения. В 1922 году Всесоюзная ассоциация инженеров считала, что «власть доверия не заслужила, а мы – наука и техника – пользуемся доверием». На состоявшемся в мае 1922 года съезде врачей выдвигалось требование введения местных самоуправлений как свободно избираемых и строящихся снизу форм самоорганизации населения. Геологи на своем Всероссийском съезде, проходившем в это же время, договорились до полной «контры» заявив о гражданском бесправии, в котором пребывает весь русский народ. В 1924 году группа беспартийных студентов МГУ выпустила брошюру-воззвание с протестом против политических гонений, а в 1928 году в Екатеринодаре проходил процесс по делу «Первомайской группы», члены которой выступали за свободу слова, печати и собраний. Возможно, этим определялось и распространенное сочувствие интеллигенции к оппозиционерам.
Впрочем, представления о центральной власти не оставались неизменными на протяжении двадцатых годов и в рабочей среде. Сводки ОГПУ за относительно благополучный 1925 год зафиксировали такие высказывания рабочих: «Рабочему живется сейчас много хуже, чем при Николае II» (Покровск), «за границей рабочим живется лучше, чем в СССР» (Кострома), «Коммунистическая партия несет не свободу, а кабалу» (Урал). В рабочей среде политика укрепления «диктатуры пролетариата» за счет самого пролетариата вызывала, по меньшей мере, недоумение: «Каждый год - новые лозунги. Ведь их даже не запомнишь всех. Только возьмемся все дружно за одно, проглядим другое». Особенно бурную реакцию среди рабочих вызвала инспирированная партийной верхушкой кампания по проведению «режима экономии», широко развернувшаяся с 1926 года и ставшая символом «строительства социализма» для одних и «антисимволом» для других.
Недовольство политикой коммунистической власти подпитывалось теми привилегиями, которыми пользовался новый номенклатурный класс на различных ступенях аппаратной лестницы. По одному из анонимных писем из России в редакцию «Социалистического вестника» (Берлин) явственно прослеживается трансформация образа «всероссийского старосты» М.И. Калинина(1875-1946) - совсем недавно «изо всех честнейшего» вождя – в глазах рабочих. Речь идет о рабочем собрании в Подольске в 1928 году, гдеКалинину удалось вырваться из толпы только с помощью конных чекистов. Один из старых рабочих прямо высказалКалининув лицо: «Тяжело приходится тебе, Михаил Иванович! В деревне - под мужика рядишься, о его избе да сохе печалишься, на заводе - товарищами рабочих называешь, все вспоминаешь, как у станка стоял. А думки то твои не с нами, рабочими и крестьянами, а в Кремле с твоими компаньонами». Когда же Калинин сослался на свое высокое положение Председателя ЦИК, его прервали неуважительными возгласами: «Кто тебя выбирал?», «Когда уже сменишься?». Несомненно, в целом положение вождей в этот момент сильно пошатнулось. С одной стороны, причиной тому стали острые внутрипартийные дрязги («драка пауков в узкой партийной банке», по выражению философа и историка - эмигрантаН.Н. Валентинова), а с другой - разочарование в справедливости высшей власти. ЧернорабочийДуменков письме секретарю ЦКК ВКП(б)Е.М. Ярославскому(1878-1943) и секретарю ЦК партииВ.М. Молотову(1890-1986) в ноябре 1927 году обвиняет власть в монархизме, направленном на то, «чтобы рабочий и крестьянин были рабами, казенными и феодальными».
Если говорить об отношениях между представителями местной власти и населением, то они становятся более понятными через дихотомическое восприятие людьми центральной и местной власти. Нередко первая в письмах характеризуется как «своя», радеющая за то, чтобы «устроить социализм, т.е. царство божье на земле», в то время как местное начальство - сродни «полицейским держимордам» старого режима, которые, к тому же, тянутся «из социалистического рая в капиталистический ад». Дело здесь не только и не столько в идеологической окраске подобного противопоставления. Отнесение всех бед на счет местных властей - характерная примета властных отношений 20-х годов. Подобные настроения были не только и не столько результатом наивности сельских жителей, якобы принимавших за местные перегибы то, что на самом деле выражало суть большевистской политики в деревне, сколько сознательной игрой на противоречиях местной и центральной власти. При этом последняя, как правило, идеализировалась или, по крайней мере, на нее не возлагалась ответственность за безобразия, хаотичность и неэффективность в действиях мелкого низового начальства.
Подобное отношение определяло и электоральное поведение сельских избирателей. Что же касается выборности местного руководства, то население не питало больших иллюзий. Может быть, поэтому в основе выборов ноября-декабря 1921 года лежали скорее покорность и индифферентность населения в восприятии Советской власти, чем сознательная политическая ориентация. Но затем положение меняется. Если сначала избирательные кампании, проходящие под лозунгом организации и укрепления низовых органов Советской власти, демонстрировали повышение удельного веса коммунистов в волостных Советах, то уже в 1924 году рост избирательной активности в сельских районах привел к непрогнозируемой активизации кулачества и совершенно незначительной заинтересованности бедняцкой массы в результатах выборов. Дело в том, что сравнительно быстрое хозяйственное возрождение аграрного сектора повлекло за собой и нежелательные для власти последствия: рост самосознания земледельцев и их политическую активность. Об этом свидетельствуют выборы в сельские советы в 1924-1925 гг., на которых крестьяне в большинстве своем не только проголосовали за своих зажиточных односельчан и крепких середняков, но и выступали с требованием создания своей крестьянской партии и с критикой существующего строя.
Нэповская политика в значительной степени учитывала традиционно-патриархальные основы жизни большинства населения, вместе с тем включая в себя и многочисленные элементы нового строя. Нэп, в котором столь тесно переплелось «старое» и «новое», имел свою собственную логику, не всегда согласовывавшуюся с политическими чаяниями большевистского руководства. Не удивительно, поэтому, что постепенно мощная тенденция к авторитаризму подавила стремление к демократизации, чему в немалой степени способствовали сами местные власти. Так, в июне 1925 года, выступая на сессии Тверского губисполкома, его председатель В.А. Алексеевотмечал, что «если муж жену любит и ревнует, тогда он ее бьет, а если не любит, то и не бьет, так и у нас: если крестьянин любит власть, значит, ругает ее». Подобные «бытовые» определения сущности власти как нельзя лучше отражали процесс формирования административно-карательной системы, для которой был неприемлем сам принцип самоуправления. В этой властной пирамиде Советы всех уровней фактически выводятся с политической арены, просто дублируя партийные решения.
Крестьяне под мощным социально-экономическим давлением государства довольно быстро утрачивали свои политические иллюзии. Уже во второй половине 1920-х гг. скрытие истинных доходов от налоговых органов, «самораскулачивание» и миграция в города, отказ от пашенной земли и сельскохозяйственных угодий стали сочетаться с такими формами сопротивления крестьянства политике властей, как срывы общественных собраний, распространение антибольшевистских листовок, порча общественного имущества, поджоги, избиения общественных и партийных работников и даже покушения на убийства. Однако это недовольство не вылилось в жесткую конфронтацию с властью, что рождало у правящего режима уверенность в том, что коренная ломка сельской жизни пройдет без особых эксцессов.