3.Сбор информации

Информация, поставляемая руководителям партийных комитетов РКП(б) органами политической полиции являлась наиболее обширным пластом той почвы, на которой зиждилась самая возможность ориентации правящей элиты во времени и пространстве. Достоинствами чекистских материалов были их всеохватность, разноплановость и оперативность. Партийная верхушка прилагала максимальные усилия к повышению эффективности исполнения учреждениями ЧК/ГПУ информационной функции.

Предметом особой заботы со стороны парткомитетов было создание разветвлённого и надёжного осведомительного аппарата, костяк которого формировался из платных секретных сотрудников – коммунистов. Партийность в данном случае рассматривалась как гарантия доброкачественности добытой информации и залог исполнительности и дисциплинированности агента. Заметим, что партийные комитеты в ряде мест приняли на себя роль вербовочных пунктов по набору сексотов. На заседаниях президиума Змеиногорского укома РКП(б) в течение октября - начала ноября 1920 г. регулярно рассматривался вопрос «о посылке секретных сотрудников в политбюро». Благодаря стараниям уездного комитета на эту работу в четыре приёма было мобилизовано 7 коммунистов¹. Новониколаевский уком в январе 1923 г. предложил Ужанихинскому волпарткому «немедленно выслать одного члена РКП(б) ...для работы осведомительного характера в районе своей волости»².

Всё внимание парткомитетов было обращено на соблюдение режима секретности работы сексотов, для которых пребывание в партии означало усиление опасности расконспирирования. Для того, чтобы генеральная партийная чистка, начатая осенью 1921 г., не выявила сеть осведомителей, Центральная проверочная комиссия 10 сентября того же года возложила проверку сексотов-партийцев исключительно на председателей губернских комиссий по чистке. Об этом 21 сентября известил своих подчинённых председатель Сибирской проверочной комиссии (Сибпроверкома) В. Каюров³. Отвечая на запрос председателя Енисейской губкомиссии, он разъяснял 26 октября 1921 г.: «При проверке секретных сотрудников ЧК главным образом придётся руководствоваться отзывами предгубчека и завполитбюро. В сомнительных случаях проверку вести, согласовав способы её с предгубчека, чтобы не сорвать работы»⁴. В апреле 1922 г. все материалы партийной чистки агентуры были переданы в ПП ГПУ по Сибири⁵.

Те же соображения обеспечения конспиративности деятельности платных информаторов политической полиции лежали в основе прочих директивных указаний партийного аппарата. Так, шифротелеграмма №199 секретаря ЦК РКП(б) В.М. Молотова, полученная в провинции в конце 1921 г., разъясняла, что «сведения о секретных сотрудниках с необходимыми пояснениями председателем губчека (или заместителем его) по требованию губкома предъявляются лично ответственному секретарю губкома...»¹. Другой шифротелеграммой – от 15 февраля 1922 г. за подписью секретаря ЦК РКП(б) В.М. Михайлова – Сибирскому бюро ЦК предлагалось отдать распоряжение о том, чтобы перепись коммунистов – секретных сотрудников, производимая в рамках Всероссийской партпереписи, осуществлялась персонально секретарями губкомов совместно с председателями губернских чрезвычайных комиссий². Третья шифротелеграмма, от 3 октября 1922 г., поступившая в Сиббюро от имени секретаря ЦК В.М. Молотова и заместителя заведующего Орготделом ЦК Охлопкова, устанавливала особый порядок партучёта сексотов-партийцев, уплаты ими членских взносов и выполнения партобязанностей. Секретные сотрудники ГПУ должны были состоять на учёте у руководителей учреждений ГПУ, Разведупра и Особого отдела, им же платить членские взносы, причём отметка об уплате делалась лично секретарём губернского комитета РКП(б) по предъявлении начальником данной карательной структуры партийных билетов сексотов. Полученные секретарём губернского комитета взносы секретных сотрудников затем должны были вноситься в приходную часть бюджета губкома под графой «случайные поступления». От выполнения партобязанностей сексоты освобождались, но процедуру вступления в партию проходили на общих основаниях³.

Видимо, спохватившись, что приём в члены РКП(б) на собраниях ячеек также чреват угрозой разоблачения агентуры, ЦК РКП(б) 3 августа 1923 г. издал секретный циркуляр, скреплённый подписью секретаря ЦК Я.Э. Рудзутака, о порядке приёма в партию секретных сотрудников ГПУ. Циркуляром объявлялось, что: 1)секретные сотрудники ГПУ, желающие вступить в члены РКП(б), подают по месту своей работы начальнику информационно-агентурного отделения (инфаго) заявление, заверенное надлежащим количеством поручителей, причём начальник инфаго по каждому поступившему к нему заявлению обязан дать своё заключение; 2)приём в члены партии и кандидаты секретных сотрудников производится непосредственно президиумом (бюро) губернского комитета РКП(б); 3)поддержание связи с секретарём губкома по вопросам о приёме в члены партии секретных сотрудников, выдаче партбилетов, уплате членских взносов возлагается на начальника инфаго¹.

Попечение о сохранении анонимности тайных агентов ЧК/ГПУ были проникнуты и действия Сиббюро ЦК РКП(б). «Уважаемый товарищ Кисис, – писал 23 апреля 1923 г. в секретном письме секретарю Енисейского губкома РКП(б) секретарь Сиббюро С.В. Косиор. – Считаю необходимым обратить Ваше внимание на то ненормальное положение, которое наблюдается в Минусинском укоме. Вопросы, которые требуют чрезвычайной осторожности в их проведении и невынесения их за пределы самого узкого круга лиц, не только ставятся на обсуждение укома на заседании, но и заносятся в протокол хотя бы и секретного заседания... Необходимо обратить серьёзное внимание на это дело и дать указания как секретарю Минусинского укома, так и ГПУ»². Р.Я. Кисис незамедлительно отреагировал на замечание начальства. 4 мая на закрытом заседании Енисейского губкома РКП(б) слушался вопрос «О постановлении Минусинского укома от 24/III-23 г. о работе секретных осведомителей ГПУ». Было решено указать уездному комитету на недопустимость «фиксирования в протоколах фамилий секретных осведомителей, что ведёт к их расшифрованию»³. 12 июня 1923 г. Р.Я. Кисис сообщил в служебной записке С.В. Косиору, что «губкомом были приняты меры "призвания к порядку" т.т.»⁴.

Самым суровым наказаниям подвергались виновники расконспирирования секретных сотрудников ЧК/ГПУ. К сексотам, допустившим какой-либо промах, применялись щадящие меры воздействия, если, конечно, речь не шла о прямой измене. 10 февраля 1923 г. выступавший на заседании президиума Минусинского укома РКП(б) уездный уполномоченный ГПУ Пакалн заявил, что исключение из партии секретного сотрудника Машкина за спекуляцию преждевременно, так как он «под видом спекулянта исполнял секретные задания ГПУ, о чём имеется официальная справка». Пакалн объяснил далее, что «т. Машкин был вынужден к спекуляции в силу тяжёлого материального положения и многосемейности» и, следовательно, вина его заключается не в этом, а «в том, что он, уезжая, не снимался с учёта в ячейке». Президиум укома, сочтя доводы уполномоченного ГПУ убедительными, отменил решение об исключении Машкина из партии и объявил ему выговор с занесением в личное дело¹. Что касается некоего Турико, на которого в Новониколаевский уком РКП(б) 10 октября 1923 г. поступила жалоба из ГО ГПУ о том, что он якобы рассказывал крестьянам о своей работе осведомителем особого отдела, то ему, «принимая во внимание низкий уровень политзнаний», было поставлено на вид и, кроме того, принято решение адресовать членам партии на места директиву «о прекращении всяких разговоров о методах работы карательных органов»².

Партийные лидеры не ограничивались заботой об обеспечении продуктивной и беспрепятственной работы коммунистов – штатных секретных сотрудников политического сыска. Их намерением было сделать всех членов партии добровольными помощниками ЧК/ГПУ, а партийные ячейки превратить в филиалы карательных органов. Таким образом, политика партийной диктатуры в отношении службы госбезопасности находила своё продолжение и логическое завершение в политике подчинения партийной массы диктатуре ЧК.

Порой пытаются представить дело так, будто эта линия на вербовку добровольных осведомителей в среде коммунистов являлась самодеятельностью мест. Между тем, вождь РКП(б) В.И. Ленин неоднократно подчёркивал, что в своей повседневной деятельности чекистам следует опираться на комячейки¹. При этом сам Владимир Ильич, будучи дисциплинированным партийцем, не уклонялся от конкретной помощи политической полиции и в письме на имя Ф.Э. Дзержинского от 19 мая 1922 г. настаивал на том, что и других членов Политбюро ЦК РКП(б) следует обязать уделять время (2-3 часа в неделю) на выявление пособников контрреволюции в среде писателей и профессоров и оповещение о них надлежащих органов².

Французский исследователь П. Бруэ в своей книге «Троцкий» пытается уверить читателей в том, что Л.Д. Троцкий в сентябре 1923 г. якобы заявил «решительный протест» против предложения Ф.Э. Дзержинского обязать коммунистов осведомлять ЦК, ЦКК и ГПУ об имеющихся в РКП(б) оппозиционных группировках. «Сама необходимость такой резолюции, – пишет автор, – кажется ему (Троцкому. - Г.О.) знаменательным симптомом деградации партии»³. Того же мнения придерживается Л. Шапиро в труде «История Коммунистической партии Советского Союза» (С.398).

Такая позиция представляется совершенно недоброкачественной, поскольку в письме членам ЦК и ЦКК РКП(б) от 8 октября 1923 г., на которое ссылаются П. Бруэ и Л. Шапиро, Л.Д. Троцкий недвусмысленно называл доносительство «элементарной обязанностью каждого члена партии», а недоносительство, по его же словам, свидетельствовало бы о «чрезвычайном ухудшении

положения внутри партии»¹. Нет никаких оснований считать, что позиция других партийных руководителей чем-то отличалась в этом вопросе от позиции В.И. Ленина и Л.Д. Троцкого². Можно лишь заметить, что некоторые большевистские лидеры, например, Н. Бухарин на заседании Политбюро 11 октября 1923 г., призывали быть «поделикатнее» в этом вопросе, дабы в «низах» партии не создать впечатление об «избытке полицейщины» в РКП(б)³.

Все меры воздействия были пущены партийным аппаратом в ход, чтобы побудить «низы» РКП(б) к активному сотрудничеству с политической охраной. Заместитель председателя ВЧК Ксенофонтов (позднее ставший управляющим делами Секретариата ЦК РКП(б) ) 6 августа 1920 г. обратился ко всем губернским партийным комитетам с просьбой «привлечь к работе в ЧК максимум партийных сил». «...Желательно, – подчёркивал Ксенофонтов, – усиленное привлечение наибольшего количества партийных работников не только к прямой работе в ЧК, но и к косвенному сотрудничеству, к осведомлению, каковое является основой работы ЧК. ... ВЧК всегда указывала на необходимость обязать всех коммунистов быть осведомителями, ибо борьба с контрреволюцией есть общая задача партии и успешное разрешение таковой возможно только общими усилиями»⁴.

С помощью массированной пропаганды рядовых коммунистов пытались убедить не только в необходимости, но и почётности подобного занятия. В интересах популяризации карательных органов 20 декабря 1922 г. повсеместно и на широкую ногу праздновалась пятилетняя годовщина создания ВЧК¹. Циркуляр ЦК РКП(б), выпущенный накануне юбилейной даты, предлагал всем партийным комитетам воспользоваться моментом для усиления связи между РКП(б) и Госполитуправлением². Агитотделы губкомов поместили серию статей в местной периодической печати, прославлявших нелёгкий труд «рыцарей революции». Волна газетных призывов к оказанию помощи чекистам после праздника пошла на спад, но и потом время от времени в партийных изданиях появлялись публикации на эту же тему. Так, С. Ингулов в статье «Партии отдайся весь!», появившейся в августе 1924 г. на страницах бюллетеня Омского губкома РКП(б), в разговоре с воображаемым собеседником из числа коммунистов ленинского призыва, объяснял ему, что, вступая в партию, тот «отдаёт себя целиком в распоряжение партии». «Партия, – с пафосом восклицал автор статьи, – не знает чистой работы или чёрной работы, партия изгоняет всякие элементы честолюбия в партийной среде, любая работа – наркома ли, красноармейца ли, фабзавкомщика ли, агента ли ГПУ – одинаково почётна и необходима для партии»³.

Довольно часто увещевания партийных органов не достигали цели. Коммунисты с большой неохотой отзывались на приглашения к доносительству, а многие отвергали их вообще. Об этом, в частности, говорят жалобы, поступавшие из учреждений политической полиции в комитеты РКП(б). 5 ноября 1920 г. представитель Сибирской транспортной ЧК известил Сиббюро ЦК РКП(б) о том, что партийные организации в районе действия РТЧК Забайкальской железной дороги считают сотрудничество с ЧК "чуть ли не позором» и не выделяют «способных людей». В этой связи выражалась просьба принять меры к устранению указанных «ненормальностей»¹. Сотрудник Алтайского губЧК Новиков 9 мая 1921 г. жаловался на члена коллегии Руповода (Районного управления водного транспорта) Каткова, который отказался дать сведения об одном из своих подчинённых, заявив, что «не желает быть полицейским». «Если так будут стоять все коммунисты на страже революции, – сетовал в рапорте Новиков, – то у нас могут за их спиной прятаться все контрреволюционеры. А также доношу, что я тоже не полицейский, а просто борец за революцию»². В донесении начальника СО ПП ГПУ по Сибири Б.Н. Великосельцева и уполномоченного СО К.Э. Шенина в Сиббюро ЦК от 19 июля 1923 г. отмечался факт категорического отказа двух членов партии – заведующего Алтайским губкоммунхозом Илютовича и его заместителя Рудакова содействовать ГО ГПУ в получении нужной информации. Секретарь Сиббюро ЦК С.В. Косиор в письмо Алтайскому губкому 23 июля потребовал передать дело Илютовича и Рудакова в контрольную комиссию, «предложив их в партийном порядке солидно взгреть, чтобы не было повторения такого рода безобразного отношения»³.

Зафиксированы были и случаи пренебрежительного отношения к чекистским заданиям даже со стороны партийной номенклатуры. 10 июля 1920 г. председатель Алтайской губЧК Карклин направил в Сиббюро ЦК рапорт уполномоченного по наружному наблюдению инспектора Пшиемского следующего содержания: «Настоящим довожу до Вашего сведения об одном из многих фактов, характеризующих отношение местных партийных работников... к сотрудникам и работе губчека. Июня 29 дня я послал секретного сотрудника вверенной мне группы к секретарю губбюро т. Дмитриеву с просьбой об оказании ему содействия, выражающегося в сборке сведений окольным путём у члена РКП т. Усырева о местонахождении брата его Усырева, видного члена партии ПСР, который, по имеющимся сведениям, приехал в г. Барнаул из Славгорода, но неизвестно, где остановился, на что т. Дмитриев ответил отказом, ссылаясь на его неловкое положение при задании таких неудобных вопросов члену РКП т. Усыреву. После этого т. Реброль (секретный сотрудник. - Г.О.) обратился к секретарю иностранной секции т. Карась с этой же просьбой об оказании ему содействия, но и т. Карась также отказался ввиду того, что Усырев – член РКП ему хороший друг и он не может этого сделать»¹. Отказался дать необходимую информацию учреждениям политического сыска и секретарь Ачинского укома РКП(б), в ответ на что начальник ОДТ ЧК ст. Боготол должен был увещевать партийного функционера в том смысле, что «члены РКП являются без исключения сотрудниками ЧК... Прошу в будущем оказывать содействие»².

Уклонение коммунистов, даже и весьма высокого ранга, от осведомительной работы на органы политической полиции вынуждала партийные комитеты настаивать на её выполнении «в порядке партдисциплины». Президиум Иркутского губкома РКП(б) 26 сентября 1920 г. постановил «вменить в обязанность всем членам партии выполнять все поручения губчека»³. Начальник Иркутской губЧК Марцинковский, выступая 11 октября 1920 г. на общегородском собрании членов и кандидатов РКП(б), счёл уместным озвучить это постановление, заявив присутствовавшим, что «хороший коммунист должен быть хорошим сотрудником ВЧК»⁴. Секретный циркуляр Семипалатинского губкома весны 1921 г. указывал укомам: «...необходимо обязать каждого коммуниста быть чекистом, т.е. активным и добровольным информатором ЧК. Привлекайте все широкие и партийные массы к осведомительной работе... Этого требует момент»⁵. Томский губком в циркуляре от 14 января 1923 г. провозглашал, что «долг каждого коммуниста помогать в смысле информирования органов ГПУ и их агентов о жизни всех государственных органов и организаций»¹. В июне того же года пленум Томского губкома в резолюции по докладу о работе ГО ГПУ отметил, что считает «несовместимым со званием члена РКП уклонение т.т., так или иначе привлекаемых к работе в органах ГПУ», и дал поручение президиуму «принимать решительные меры против таковых»². Подобные же по содержанию постановления выносились уездными и волостными комитетами РКП(б)³.

Порой партийные органы на местах выказывали излишнее усердие, как это видно на примере Канского укома РКП(б), который на февральском пленуме 1921 г. вменил в обязанность всем ячейкам всемерно помогать в работе политбюро, а заведующим политбюро вызывать секретарей волпарткомов для инструктирования. Президиум Тарского укома РКП(б) в апреле 1922 г. сделал секретное циркулярное предписание секретарям волкомов «о взимании с информатор[ов] политбюро и о предоставлении сводок нач. политбюро»⁴. О том, что могло получиться (и чаще всего получалось) из этого почина, можно судить по документам другого – Бийского – укома. Его бюро 29 января 1923 г. рассмотрело вопрос о райуполномоченных ГПУ, «которые на местах чрезвычайно отрывают от непосредственной работы секретарей волпарткомов, возлагая на них различные поручения ГПУ, и назначают их старшими информаторами, вызывая их к себе на доклад, часто в другую волость и проч.». Бюро предложило ГПУ сделать распоряжение по своей линии для урегулирования этой неудобной ситуации⁵.

В других уездах сотрудники политической полиции равным образом (и совершенно обоснованно) воспринимали волостные комитеты и партячейки как филиалы своего ведомства. «Несмотря на неоднократные указания укома, мои всевозможные просьбы, – укорял в сентябре 1922 г. секретарей волпарткомов и сельских ячеек Черепановского уезда Новониколаевской губернии уполномоченный губотдела ГПУ, – Вы до сего времени не отдаёте должного внимания работе моих информаторов и не содействуете им». «В Вашу задачу, – напоминал уполномоченный, – входит дача сведений о положении района и периодический сбор материала с сельских осведомов (т.е. осведомителей. - Г.О.) не просто бумажного, а с фактами, отражающими жизнь уезда». «Полагаю, – заключал автор послания, – что теперь ...должное внимание райинформаторы получат, а результаты Вашей работы будут видны в скором времени»¹. Ещё раньше, в январе 1921 г., уполномоченный Бердского района упрекал Бердский волпартком в отказе предоставить сведения о лицах, принадлежащих к различным политическим партиям. Новониколаевский губком РКП(б), в подчинении которого находился данный волостной комитет, мягко отклонил притязания чекистов. Губком уведомил волпартком о том, что тот обязан давать уполномоченному ЧК необходимые сведения, «но не в виде регулярных сводок, на которых, вероятно, настаивает Ваш уполномоченный, т.к. волпарткомы не имеют достаточно технических средств...»² .

Массированная вербовка добровольных осведомителей под лозунгами борьбы за светлое будущее человечества, так или иначе, давала желаемые результаты. Многие партийцы, оглушённые трескучей агитационной фразой, либо обуреваемые узкокорыстными интересами, либо попавшие в прочные сети провокации и шантажа, соглашались быть доносителями. В нашем распоряжении имеется любопытный, можно сказать – уникальный документ. Это так называемое «Обязательство осведомителя». Характерно, что текст его написан на бумаге со штампом одного из волостных комитетов РКП(б). Дата написания – 10 мая 1921 г. «По предложению т. Рязанова, – гласит документ (стиль сохранён, но имя автора опущено. – Г.О.), – я взял на себя обязанность быть секретным осведомителем села Ершовского и все заданные мне поручения и задания как от тов. Рязанова, так и секретно-оперативному отделу Ново-Николаевского Чека обязуюсь выполнять честно и аккуратно. Получаемые мною инструкции от товарища Рязанова и словесные задания обязуюсь никому не разглашать. За нарушение всего вышеизложенного принимаю должное наказание.

Кличка 1921 года Подпись»¹.

Волостные комитеты назначали тайных агентов из числа сельских коммунистов, вплоть до секретарей ячеек, которые, не будучи в основной массе штатными сотрудниками политической полиции, должны были подчиняться её предписаниям². Например, осенью 1920 г. секретными циркулярами заведующего Верхоленским политбюро комячейкам уезда давались такие задания: предлагалось произвести перепись кулацкого населения, установить наблюдение и осведомление по поводу всех подозрительных явлений в деревне, собрать сведения о священнослужителях³.

Иногда сами сельские партийные ячейки, без понуждения «сверху», ощущая угрозу со стороны обиженных властями односельчан, спешили поставить в известность учреждения политической полиции о тех или иных проявлениях нелояльности. Так, 6 февраля 1921 г. общее собрание Плотниковской комячейки Верх-Ирменской волости Новониколаевского уезда заслушало заявление т. Многих на некоего И.Д. Кравченко, который-де говорил, что «в скором времени будем убивать коммунистов, а семьи [их] морить голодом» и что всем им скоро «будет конец». Собрание постановило: признать И.Д. Кравченко

контрреволюционером и просить ЧК «взять его в своё распоряжение, чтобы не распространял контрреволюционных действий». Та же комячейка через месяц, 6 марта, похожее решение приняла в отношении А. Боброва, заявившего, что «скоро коммунистов перевернут кверху ногами и провалят в тартарары»¹.

Осведомительство мыслилось «верхами» партии и как разовая индивидуальная инициатива, и как систематическая, слаженная работа крупных коллективов в русле программ госполитинформации и бюро содействия. 18 марта 1921 г. Сиббюро ЦК РКП(б) распространило по губкомам полученную накануне телеграмму ВЧК из Москвы за подписями председателя ВЦИК Советов М.И. Калинина и секретаря ЦК РКП(б) Н.Н. Крестинского. Этим документом на чекистские структуры возлагалась обязанность сбора, переработки и обобщения данных, передаваемых из всех, независимо от формы подчинения, организаций и учреждений, с последующей рассылкой материалов о социально-экономическом и политическом положении отдельных территорий и Республики в целом «всем заинтересованным лицам»². Для контроля за реализацией программы госполитинформации, в соответствии с запиской председателя ВЧК Ф.Э. Дзержинского от 19 апреля 1921 г., в губерниях и уездах создавались госинформационные «тройки» в составе секретаря партийного комитета, председателя исполкома и председателя чрезвычайной комиссии (либо заведующего политбюро в уездах)³. В отдельных случаях секретарь комитета РКП(б) мог быть замещён заведующим отделом или подотделом, председатель исполкома – председателем профкома, председатель ЧК – начальником отдела или отделения.

В провинции принялись за дело, но вскоре выяснилось, что одного такого контроля недостаточно. Сводки ВЧК первое время заполнялись, ввиду слабой скоординированности работы по собору информации, ненужными и неправильными сведениями. Это порождало массу недоразумений и обильную межведомственную переписку¹. В целях сглаживания обнаружившихся шероховатостей и координации госинформационной деятельности в общесибирском масштабе Сиббюро ЦК РКП(б) 8 октября 1921 г. образовало под своей эгидой комиссию из представителей ПП ВЧК по Сибири, Сибпромбюро, Сибревкома, Сибпродкома, Сиббюро ВЦСПС и РВС Сибири². В дальнейшем эта комиссия, очевидно, трансформировалась в Сибтройку по госполитинформации³. На губернском уровне стали практиковаться периодические совещания учреждений, снабжавших госинфтройки информацией.

Содержание ежедневных, двухнедельных и ежемесячных госинфсводок было чрезвычайно разнообразно. В них характеризовались работа отдельных предприятий и учреждений, движение цен вольного рынка, уровень трудовой занятости, состояние уголовной преступности, деятельность антисоветских партий и течений, настроения различных слоёв населения – рабочих, крестьян, крупных и мелких предпринимателей, красноармейцев, членов партии (о чём подробнее ниже), факторы, влияющие на изменение этих настроений, развитие белого и красного бандитизма. Хотя имелся стандартный набор тем, регулярно освещаемых в таких бюллетенях, руководители комитетов РКП(б) могли истребовать информацию по своему усмотрению, о чём в декабре 1921 г. письменно уведомил секретаря ЦК РКП(б) В.М. Михайлова начальник Информационного отдела ВЧК⁴. Все эти запросы неукоснительно удовлетворялись⁵.

По указанию парткомитетов для обеспечения бесперебойного поступления информационного материала в каждой ячейке выделялось по одному постоянному информатору. «При назначении информаторов, – говорилось, например, в совершенно секретном циркуляре Славгородского укома РКП(б) всем волкомам и ячейкам уезда 28 апреля 1921 г., – необходимо руководствоваться следующим: а)Назначенный тов. должен быть твёрд в убеждениях. б)Умел бы хорошо сохранять секреты даже от своих т.т. коммунистов, когда это потребуется. в)Необходимо, чтобы назначенный товарищ умел разборчиво писать»¹. Выделенные информаторы должны были поддерживать тесную связь с ЧК, ответственность за которую возлагалась на секретарей ячеек и волкомов². В непартийных организациях и учреждениях, в соответствии с секретным циркуляром ЦК РКП(б) от 8 мая 1922 г., губернские и уездные госинформтройки создавали специальные информационные части³.

Заметим, что не везде и не всегда госинформационная работа встречала поддержку парткомов, обременённых массой других обязанностей. Некоторые партийные комитеты, указывал тот же циркуляр от 8 мая 1922 г., не отнеслись к этой работе «с достаточной серьёзностью и активностью», проводили её формально, а в отдельных случаях даже доходили до прямого противодействия деятельности троек. Документ требовал обратить на госполитинформацию самое серьёзное внимание. В унисон циркуляру ЦК проявлявшие особое рвение местные комитеты РКП(б) грозили недисциплинированным участникам госинфтроек и госинфсовещаний всевозможными карами⁴.

Ещё одним каналом сбора жизненно важной для партийной элиты информации служили бюро содействия (БС) ГПУ. Они начали создаваться на основании шифротелеграммы за подписью секретаря ЦК РКП(б) В.М. Молотова

от 22 марта 1922 г. при советских, хозяйственных, кооперативных и профессиональных организациях, причём ядро означенных бюро должны были составлять коммунисты. Задачей БС ГПУ являлось наблюдение за нелояльными элементами и предоставление органам ГПУ необходимых данных¹. На территории Сибири в конце апреля БС действовали уже при 22 учреждениях Омска и 25 – Красноярска. Несколько позднее они появились в Томске, Барнауле и Новониколаевске².

Выражаемые отдельными губернскими комитетами робкие сомнения в своевременности оформления бюро содействия немедленно пресекались «сверху». Так, в ответ на замечание секретаря Енисейского губкома Гендлина, что-де местный губотдел ГПУ считает создание БС нецелесообразным, секретарь Сиббюро ЦК Ходоровский разъяснил: «ГПУ вовсе не предоставлено права считать целесообразными или нецелесообразными директивы ЦК РКП(б)», которые рассылаются «для неуклонного исполнения»³.

Сиббюро ЦК РКП(б) зорко следило за исправным функционированием БС. Своим распоряжением от 15 июля 1922 г. оно обязало коммунистов, стоявших во главе перечисленных шифротелеграммой Молотова организаций, «в порядке партийной дисциплины оказывать губотделу ГПУ всемерное содействие и выполнение аккуратно всех возлагаемых на них заданий»⁴. Сибирский партийный центр требовал от секретарей губернских комитетов РКП(б) пресечь замечающееся у некоторых ответработников «отрицательное и пренебрежительное отношение к устройству секретных сотрудников на службу...»⁵. Специальные замечания по этому поводу были сделаны Алтайскому и Енисейскому губкомам¹. В почто-телеграмме секретаря Сиббюро ЦК С.В. Косиора от 15 февраля 1924 г. содержалось предписание незамедлительно активизировать деятельность БС, ввиду того, что это учреждение «имеет колоссальное значение и при правильной постановке дела хорошо подобранными, ответственными старыми вполне сознательными коммунистами... значительно может облегчить работу органов ОГПУ»².

Со своей стороны, и губернские комитеты, понукаемые «сверху», оказывали на нижестоящие структуры ощутимый нажим. Секретное предписание секретаря Омского губкома РКП(б) от 28 августа 1922 г. под угрозой привлечения к «строгой ответственности» обязывало всех ответработников губернии «оказывать всемерное содействие» учреждениям ГПУ в функционировании БС³. Секретное циркулярное письмо Алтайского губкома РКП(б) всем укомам и райкомам от 4 марта 1924 г. требовало призвать БС к восстановлению ослабившейся работы и «принимать решительные меры к понуждению членов БС к тщательному и своевременному исполнению заданий органов ОГПУ»⁴.

Весь массив информации, устремлявшийся в канцелярии партийных комитетов из органов политической полиции, складывался из двух потоков. Первый составляли уже упомянутые ежедневные, двухнедельные и ежемесячные госинфсводки, дополняемые устными докладами руководителей ЧК/ГПУ. Материалы данной группы изначально готовились для представления в комитеты РКП(б). Более разнообразный второй поток включал в себя документы служебного пользования, переданные чекистами в парткомы по собственной инициативе или по указанию партийных функционеров. Это были копии докладов, отчётов и шифротелеграмм регионального представительства ЧК/ГПУ в центр и циркулярных писем из центра, переписка органов политической полиции по отдельным вопросам, рапорты уполномоченных и следователей об отдельных событиях, копии дневников-сводок агентов, допросов и уголовных дел, тематические обзоры за определённые периоды времени¹. Сиббюро ЦК РКП(б), вдобавок ко всем этим документам, получало ещё и меморандумы (выдержки из частных писем и телеграмм), поставлявшиеся отделом военной цензуры, особыми отделами (ОО) губернских учреждений политической охраны и ПП ВЧК/ГПУ по Сибири².

Содержавшаяся в этих мощных потоках информация была чрезвычайно обширна и многоаспектна. Она отражала практически все сферы общественной жизни: Скрупулёзность и обстоятельность многих донесений заставляет предполагать, что уже в первой половине 1920-х гг. агентурная сеть ЧК/ГПУ пронизывала все поры советского общества. Концы этой сети находились в руках партийной олигархии.

Всё вышеизложенное свидетельствует о том, что партийная элита надёжно контролировала органы ЧК/ГПУ и могла использовать их силу по своему усмотрению. Текущее партийное руководство, несомненно, являлось фактором усиления мощи карательного аппарата, поскольку позволяло быстро концентрировать материальные и людские ресурсы на наиболее важных для правящего меньшинства направлениях, максимально высвобождая потенциал репрессивной машины. Но, с другой стороны, постоянное вмешательство партийных функционеров становилось и причиной ослабления и упадка чекистской работы, так как оно зачастую строилось на амбициозности и некомпетентности сотрудников партийного аппарата.

Чрезмерная опека со стороны парткомитетов мешала устойчивому течению оперативно-технической деятельности политической полиции. Начальствующие чекисты неоднократно обращались с жалобами в вышестоящие партийные инстанции на нижестоящие. Много жалоб поступало в губкомы, и те принимали соответствующие меры. Так, Томский губком в ноябре 1920 г. разъяснил укомам, что они имеют право контролировать только политическую сторону работы политбюро, но никак не техническую. Такие же указания давал и Енисейский губком в мае 1923 г.¹.

Однако, сам принцип партийного доминирования в государственном управлении препятствовал попыткам комитетов РКП(б) выйти из межведомственного лабиринта. Всякий раз после некоторого отстранения от рычагов, приводящих в движение всю систему политической охраны, партийная олигархия ещё плотнее охватывала структуры ЧК/ГПУ. Тот же Енисейский губком на заседании своего президиума 28 ноября 1922 г. исключил из РКП(б) уполномоченного ГО ГПУ по Ачинскому уезду К.И. Хохлова за то, что тот, «вместо того, чтобы вести контактную работу, держал себя вызывающе по отношению к укому РКП, уисполкому, систематически не выполнял распоряжений укома, противопоставляя каждый раз своё личное мнение, благодаря чему оказался изолированным от руководящих парт[ийных] и советских органов». Вдобавок уездный уполномоченный был уличён в пьянстве, самоснабжении и нанесении личного оскорбления секретарю укома Позднякову и члену укома Сизых. Исключённый из партии К.И. Хохлов подал на апелляцию в Сиббюро ЦК, но оно 6 сентября 1923 г. подтвердило решение Енисейского губкома².

Ещё раньше, в декабре 1921 г., президиум губкома сурово наказал начальника отделения линейной транспортной (ОЛТ) ЧК ст. Красноярск Буйволова. Когда выяснилось, что в подведомственном ему учреждении заметно нежелание сотрудников подчиняться постановлениям 2-го райкома, и более того – со 2 декабря установлена слежка (!) за деятельностью президиума губернского комитета РКП(б) «на предмет установления, какие секретные собрания бывают в губкоме», и без ведома секретаря губкома проводятся допросы работников его аппарата, – было решено: сместить Буйволова с должности начальника ОЛТ ЧК, подвергнуть аресту и произвести тщательное расследование¹. Возможно, в прямой связи с этим случаем тогда же, в декабре 1921 г., по всем полномочным представительствам ВЧК, губернским ЧК и особым отделам была распространена циркулярная телеграмма за подписями зампреда ВЧК И.С. Уншлихта, начальника Секретно-оперативного управления ВЧК В.Р. Менжинского и начальника Административно-организационного управления ВЧК Реденса, категорически воспрещавшая всякую слежку за ответственными партработниками губернского, областного и всероссийского масштаба. «Виновные в нарушении этого приказа, – подчёркивалось в телеграмме, – будут строго караться...»².

Иркутский губком изгнал из партии заместителя заведующего политбюро в Киренске Кондаранцева, который, как было сказано в постановлении, не уяснил «в достаточной степени... значение парторганов»³. Строгость партийной элиты в отношении сотрудников ЧК/ГПУ, обнаруживших хотя бы тень неуважения к партруководству, порой выходила за разумные рамки. В январе 1923 г. Кузнецкий уком РКП(б) объявил строгий выговор за «нетактичное поведение» и потребовал немедленного удаления из уезда уполномоченного ГО ГПУ Рунге только за то, что тот, приглашённый на заседание президиума укома, не захотел ждать за дверью комнаты президиума вызова с докладом, а самовольно покинул помещение уездного комитета⁴. Беспощадное лишение партбилетов,

всевозможные партвзыскания, налагаемые на чекистов, нарушивших субординацию между аппаратом РКП(б) и ЧК/ГПУ, служило хорошим уроком для сотрудников политической полиции, склонных к независимости.

Состояние шаткого равновесия между партийным и чекистским ведомствами при бесспорном приоритете первого иногда нарушалось ввиду того, что процесс институционализации советской политической системы в 1920-е гг. ещё не завершился. Можно было бы выделить два вида резких отклонений от того, что в рассматриваемый период понималось под «нормой». Одним из них было соперничество между партийными и советскими ответработниками, как массовое, общераспространённое явление. За этой повсеместной борьбой за передел сфер влияния прочно закрепился неопределённый термин «склока». В силу своего особого положения в государственном аппарате и общественной жизни страны, органы политической полиции активно втягивались в отмеченное противоборство, иногда даже возглавляя и инициируя его. Наиболее ярким примером такой «оппозиции» со стороны ЧК/ГПУ по отношению к главенствующей роли партии является дело председателя Енисейской губернской чрезвычайной комиссии В.И.Вильдгрубе и его заместителя Д.М.Иванова.

Как следует из материалов дела¹, трения между губернским комитетом РКП(б) и губЧК возникли весной 1920 г. По свидетельству члена президиума губкома Дубровинской, вина руководителей чрезвычайной комиссии заключалась в их полной оторванности от парткома, которая «лишала партком возможности влиять как [на пл]ан работы[,] так и на внутренние распорядки и состав ответственных сот[рудни]ков губчека»². Вдобавок в апреле 1920 г. Вильдгрубе подал докладную записку в президиум ВЧК в Москве, где характеризовал Енисейское губбюро РКП(б) как «группу соглашателей», якобы призывавших в период колчаковской диктатуры к примирению с белым режимом, а также как беспомощных администраторов, не способных навести порядок в Красноярске. Губбюро вынуждено было спешно командировать в ЦК РКП(б) своего эмиссара Каплинского с заявлением, опровергающим измышления Вильдгрубе. Заместитель председателя губЧК Иванов, главный зачинщик конфликта, со своей стороны допускал прямые оскорбления и угрозы в адрес партийных руководителей губернии. «...Теперь, – однажды заявил он, – я начну подбирать ключи к этому губбюро и уже без всякой жалости расшифрую его»¹. Крайне низкими, по отзывам партработников, были и моральные качества Вильдгрубе и Иванова. «Атмосфера чека, – сообщал 16 июня 1920 г. в Сиббюро ЦК РКП(б) и Сибревком побывавший в Красноярске с инспекцией член Сибревкома Соколов, – переполнена грубостью, цинизмом, кровью, предательством, пьянством и развратом»².

Терпение Енисейского губкома, наконец, иссякло. 18 июня 1920 г. Вильдгрубе и Иванов постановлением следственной комиссии по ревизии положения дел в губЧК были арестованы. Им предъявлялось обвинение в злоупотреблении по должности. Однако уже через день, 20 июня, оба чекиста по требованию шефа Полномочного представительства ВЧК по Сибири И.П. Павлуновского были выпущены из-под стражи и под расписку отправлены в Омск, где находилась штаб-квартира сибирских руководящих центров³. По настоянию Енисейского губкома Сибирское бюро ЦК РКП(б) приняло к рассмотрению дело Вильдгрубе и Иванова, но направило его на заключение к непосредственному начальнику провинившихся, то есть к тому же Павлуновскому. 20 июля он сообщил Сиббюро, что не обнаружил в переданных ему материалах состава преступления, а, напротив, установил полную необоснованность и произвольность ареста ответственных сотрудников губЧК¹. Инцидент был замят, а его виновники высланы в распоряжение ЦК РКП(б).

Другой примечательный сюжет подобного же рода можно обнаружить в истории Томской организации РКП(б). Затяжная борьба внутри президиума губкома между его большинством и меньшинством вобрала в свою орбиту председателя губЧК Чудновского, причём на сторону меньшинства, возглавлявшегося поочерёдно сменявшими друг друга на посту председателя губисполкома Познанским и Перимовым. В первой половине мая 1920 г. сначала президиум (в лице большинства), а затем пленум Томского губернского комитета РКП(б) вынесли постановление об отзыве Чудновского из губЧК «как не проявившего должной активности и не имеющего определённой линии поведения»(?). Эту точку зрения отстаивал секретарь губкома В.М. Похлёбкин, вызванный в Сиббюро ЦК РКП(б) для объяснений. Позднее, в декабре 1920 г., жертвой конфликта стал заместитель Чудновского, заведующий секретно-оперативным отделом губЧК Б.А. Бак. В вину ему было вменено «попустительство спекулятивным элементам»². Учитывая остроту конфликта, Сибирское бюро сочло за лучшее санкционировать отзыв Чудновского (Бак был отозван, вероятно, во второй половине 1921 г.) и поручило Павлуновскому в срочном порядке выслать в Томск обновлённую коллегию губЧК во главе с новым председателем³.

В начале 1922 г. председатель Омской чрезвычайной комиссии (с февраля того же года - начальник губотдела (ГО) ГПУ) В.Ф. Тиунов возглавил группировку ответработников, которая вела борьбу против президиума губкома. 6 марта президиум, заслушав сообщение о «подрывной» работе руководителя «чрезвычайки», постановил передать дело Тиунова в контрольную комиссию и одновременно возбудить перед Сиббюро ЦК РКП(б) ходатайство об устранении лидера «оппозиции» из Омска. Только роспуск решением ЦК РКП(б) президиума Омского губкома в мае 1922 г. помешал осуществлению этого намерения¹.

Судьба начальника Енисейского ГО ГПУ А.А. Денисова сложилась менее удачно. Он, как и его коллеги, оказался вовлечён в сведение счётов между двумя кликами партийных и советских чиновников, и в итоге лишился своей должности в июле 1923 г. Единственной видимой причиной удаления Денисова из Красноярска Сибирским бюро ЦК РКП(б) явилось стремление Сибпартцентра «поставить на место» склонный к «сепаратизму» Енисейский губком². Такой «порядок несогласованных перемещений работников..., – тщетно протестовал секретарь губернского комитета Р.Я. Кисис, – ведёт к подрыву авторитета самого губкома в организации»³.

Другой «аномалией» межведомственных отношений, по логике вещей всё более превращавшейся в общую тенденцию, было глубокое, вне всяких ограничений, сращивание партийной и чекистской номенклатуры с последующей трансформацией в неприкрытую автократию функционеров РКП(б). Используя аппарат карательных органов в корыстных интересах, секретари партийных комитетов могли водворять угодные им порядки на территории целых уездов. Занявший пост секретаря Кузнецкого укома РКП(б) в июле 1922 г. Ф.И. Травников сколотил вокруг себя кружок единомышленников, куда вошли начальник милиции К.М. Рогов и заместитель председателя уисполкома, он же заведующий отделом управления М.И. Осипов. Эта тройка установила диктатуру над всей Кузнецкой организацией РКП(б) и уездом. Сложилась система гонений на тех, кто был опасен в смысле возможности раскрытия творившихся здесь беззаконий¹. Когда начальник уголовного розыска Кочетов попытался передать в Томск материал по обвинению уездных работников в должностных преступлениях, этот материал при помощи сотрудников ГПУ был перехвачен, передан Травникову, и в результате уком РКП(б) вынес Кочетову строгий выговор за «склочничество». Таким же образом было сфабриковано дело на следователя Епрева, обнаружившего злоупотребления самого секретаря уездного парткомитета. Епрев стараниями Травникова был смещён с должности и отправлен в Томск. Секретарский произвол приобрёл такие вопиющие масштабы, что Томский губком РКП(б) в конце концов исключил Травникова и Рогова из партии навсегда, а Осипова - на один год².

Случай с членом правления профсоюза в Калачинске А.И. Дмитриевым мало чем отличается от ситуации, описанной выше. Его ссора с ответственным работником (председателем уездного исполкома) немедленно повлекла за собой вызов на допрос в политбюро и предъявление обвинения в контрреволюционности. «Это ужас, – восклицал Дмитриев в письме в ЦК Всероссийского союза совработников, – даже страшно становится думать, когда за всю работу тебя тянут к ответу в политбюро, а там сидят и сознательно спрашивают не то, как это было со мной и моими товарищами, всё это веет страшным ужасом. Ради всего дайте Вашу помощь, мы молим Вас, товарищи москвичи, помогите, пришлите кого-нибудь, заставьте всё это расследовать. Берёт отчаяние. Может и это моё письмо тоже контрреволюция, тогда что же остаётся делать, задохнуться только в верёвке, чтобы не видеть этого равнодушия, застоя и беспомощности кругом»¹.

Методы, применявшиеся против неугодных уездным секретарям и их присным лиц, наглядно изображены в заявлении начальника политотдела 4-й бригады РККА Л.А. Бакуева в парткомиссию Западно-Сибирского военного округа от 2 декабря 1922 г. В момент, когда отношения между Бийским укомом РКП(б) и политорганами бригады достигли максимальной враждебности, Бакуев и его заместитель, военком Евсеев, были приглашены уездным уполномоченным ГО ГПУ Сысоевым к нему на квартиру для переговоров «по весьма секретному делу». Дальнейшее Бакуев описывал следующим образом: «тов. Сысоев в разговоре наедине указал, что в данный момент в гор. Бийске есть очень много всякой нэповской и прежней эсеровской сволочи, к которой формально никак не придерёшься, что изданный Соввластью кодекс уголовного закона даёт право безнаказанно существовать тем элементам, которые в 18-20 г. были всегдашними квартирантами подвалов ЧК, что, находясь формально под охраной закона, вся эта сволочь ведёт свою преступную работу и нарушает совпорядок. Не имея открыть разрешённых способов борьбы с этими подлецами путём террора, подвала, принудработ и проч., приходится прибегать к скрытому красному террору, стимулируя этот террор всяческими способами. Так как у нас с военкомбригом Евсеевым он, Сысоев, подметил недовольство политикой местных органов власти, то, считая нас достаточно смелыми, решительными и выдержанными, он поэтому и предлагает взять нам на себя организацию этого красного бандитизма. Узнавши из дальнейшего разговора с т. Сысоевым, что на этот счёт нет абсолютно никаких директив ни ЦК, ни ГПУ, ни даже Алтгуботдела ГПУ или Алтгубкома РКП, и что предложение тов. Сысоева есть его личная инициатива, мы с военкомбригом решительно отклонили предложение, отказавшись даже разговаривать на эту тему». Тов. Сысоев, делал резонный вывод Бакуев, «попытался на всякий случай, выражаясь мягко, сделать под нас «подкоп», чтобы при случае использовать результаты этого подкопа как материал»¹.

В свете отмеченного ранее совершенно неубедительно звучит излюбленный тезис советской историографии и официальной пропаганды послесталинской эпохи о том, что до середины 1920-х гг. партия держала органы госбезопасности под твёрдым контролем, а в 1930-е гг. этот контроль был подменён единоличной властью Сталина². На самом деле, как показывают приведённые факты, не широкие слои партии и даже не выборные распорядительные партийные органы, а узкие олигархические группы – президиумы (бюро) и «рабочие тройки» (секретариаты) комитетов РКП(б) являлись истинными хозяевами в органах ЧК/ГПУ. Рядовые коммунисты, не только трудившиеся вне учреждений политической полиции, но даже и находившиеся в них на службе, не обладали никаким ощутимым влиянием на течение дел в репрессивном аппарате.

Как нельзя лучше эта ситуация прослеживается на остром конфликте, который возник в начале 1920 г. между коллегией и комячейкой Омской губЧК. Суть конфликта была изложена на общем собрании ячейки 3 февраля 1920 г. Председатель собрания Пинхасик с самого начала заявил, что коллегия часто поступает не так, как надо, а так, как хотят отдельные руководящие лица. В выступлениях членов бюро ячейки звучали обвинения руководства Омской ЧК в том, что оно не считается с мнением партколлектива, не отпускает больных в отпуска для лечения, приказным порядком увеличило рабочий день, занимается высылкой недовольных работников, испытывает сочувствие к контрреволюционерам, что видно из состояния дел в секретно-оперативном отделе ЧК и т.д. На следующий после собрания день, 4 февраля, члены коллегии С.Г. Уралов, И.Я. Шимановский и другие обратились в Сибревком с секретным рапортом. «Коллегия, – говорилось в рапорте, – считает невозможной дальнейшую совместную работу с настоящим составом бюро и, находя обвинения, выставленные общим собранием ячейки против коллегии совершенно не основательными, считает необходимым привлечение бюро ячейки и председателя собрания 3 февраля тов. Пинхасика... к ответственности»: 1)за клевету, 2)за деморализацию сотрудников Омской губЧК и бойцов 208-го отдельного стрелкового батальона; 3)за вмешательство в секретно-следственные дела комиссии и разглашение их на общих собраниях, а также за нарушение распорядка коллегии Омской губЧК. В заключение руководители чрезвычайной комиссии, квалифицируя действия бюро ячейки, как «политические преступления», просили Сибирский революционный комитет «для предотвращения повторения подобных случаев» предоставить коллегии губЧК в решении внутренних вопросов «больше самостоятельности»¹.

В ответ на рапорт представитель Сибревкома (его имя, к сожалению, не удалось установить), с ведома Сиббюро ЦК РКП(б), дал следующее разъяснение: «бюро ячеек губчека, а тем более отдельные его члены не могут и не имеют права вмешиваться в распоряжения и работу губчека и её отделов. Всякие упущения и неправильности со стороны ли коллегии губчека или со стороны отдельных её членов должны быть немедленно доведены кем бы то ни было официальным путём в высшие инстанции. Если бюро ячеек в целом или отдельные его члены совершили поступки, караемые законом, то, разумеется, они и должны за это отвечать пред ревтрибуналом и в этих случаях губчека как их ближайшее начальство обязано оформить дело и дать ему соответствующее направление»².

Прозрачный намёк, содержавшийся в ответе Сибревкома, был понят и принят к сведению коллегией ЧК. Был арестован и 16 марта 1920 г. судим трибуналом (после почти полуторамесячного пребывания в тюремной камере) по обвинению в неисполнении боевого приказа секретарь бюро ячейки А.Я. Кляров. Трибунал приговорил его к условному лишению свободы на один год без права занятия ответственных постов также в течение одного года, вернув затем осуждённого на работу в ЧК («точно утерянную вещь», как заметил потом сам Кляров). «Я убедительно прошу Областное Бюро, – писал бывший секретарь ячейки Омской губЧК в заявлении от 18 марта, – в связи с создавшимся положением откомандировать меня из пределов Сибири», так как «при таких условиях моя работа здесь совершенно невозможна» и, кроме того, «я ничуть не уверен в том, что [,] отправленный обратно в Чека, не буду через короткое время коллегией Чека предан суду». Сиббюро ЦК РКП(б) рукой одного из своих членов (подпись неразборчива) начертало резолюцию на тексте заявления Клярова: «На усмотрение ЧК»¹. Впрочем, скоро, словно спохватившись, партчиновники отозвали опального партийца в своё распоряжение².

Пинхасика, председательствовавшего на злополучном собрании ячейки Омской губЧК 3 февраля 1920 г., уволили со службы без объяснения причин. Его отказались принять на другую работу, повсюду распространялись слухи о нём, как о нелояльном коммунисте и дезорганизаторе. На общем собрании 2-го района Омской организации РКП(б), при выборах райкома, кандидатура Пинхасика от имени Сиббюро была снята с голосования с той мотивировкой, что Пинхасик «разложил ячейку Омгубчека». Он несколько раз обращался к тогдашнему секретарю Сиббюро ЦК РКП(б) Гончаровой с просьбой о переводе в другой город, но все обращения остались безрезультатны. 17 марта 1920 г. Пинхасик вновь ходатайствовал об откомандировании его, на сей раз уже за пределы Сибири³.

Мы можем сослаться на ещё один известный нам случай, когда чекистская партийная ячейка , вмешавшись в деятельность своего ведомства, получила отпор со стороны вышестоящих структур РКП(б). Речь идёт о протесте, выраженном членами ячейки Кабанского уездного политбюро в связи с назначением на должность заведующего политбюро некоего Баранова. Президиум Иркутского губкома РКП(б), 15 августа 1921 г., обсудив этот инцидент, предложил Кабанскому укому «призвать к порядку комячейку уполитбюро за непосредственное сношение с губкомом» и вместе с тем «усилить политработу ячейки»¹.