2.Каналы контроля
Партийные органы, реализуя унию РКП(б) и ЧК/ГПУ, располагали несколькими каналами контроля над учреждениями политической полиции. Одним из них являлось партийное представительство, введённое в практику в годы гражданской войны. В положении ВЧК от 11 июня 1918 г. указывалось, что чрезвычайные комиссии должны опираться на местные партийные комитеты и требовать от последних назначения контрольных коллегий из 3-х человек: одного от ЧК и двух от РКП(б). Этот порядок затем периодически подтверждался директивами центра и неуклонно претворялся в жизнь на периферии. Сиббюро ЦК РКП(б) 21 сентября 1921 г. выделило из своего состава в качестве представителя в ПП ВЧК по Сибири С.Е. Чуцкаева (для совместного, как было сказано в решении, санкционирования приговоров к высшей мере наказания)1.
С другой стороны, ответработники-чекисты вводились в партийные комитеты. Легендарный и бессменный руководитель ВЧК/ГПУ Ф.Э. Дзержинский с 1917 г. являлся членом Центрального Комитета РСДРП(б)-РКП(б), с марта 1921 г. – кандидатом в члены Оргбюро ЦК, а с июня 1924 г. и до самой кончины, последовавшей в 1926 г., одновременно кандидатом в члены Политбюро ЦК. Письмом от 23 июля 1920 г. он предложил назначить своего заместителя В.Р. Менжинского специальным представителем ВЧК в ЦК РКП(б) для связи по политическим вопросам и для представления в Центральный Комитет докладов «о важнейших делах, имеющих политическое, экономическое и партийное значение...»2. Сибирское бюро ЦК 6 мая 1922 г. постановило ходатайствовать перед Центральным Комитетом партии о назначении членом Сиббюро с решающим голосом И.П. Павлуновского, «хорошо изучившего сибирскую обстановку и по роду своей деятельности принимающего близкое участие в работе Сиббюро». Оргбюро ЦК РКП(б) 9 июня удовлетворило эту просьбу3. Авторитет руководителя сибирской «чрезвычайки» оказался настолько высок, что ему несколько раз (в сентябре, октябре и декабре 1922 г.) поручалось выполнять обязанности секретаря Сиббюро ЦК. В ноябре 1923 г. Сибирский партийный центр признал необходимым присутствие на всех своих заседаниях заместителя председателя ПП ГПУ по Сибири Б.А. Бака4.
Президиумы (бюро) губернских комитетов РКП(б), следуя общему правилу, включали в число членов губкомов начальников губЧК/ГПУ. При этом строго соблюдалось условие, по которому руководители местного аппарата политической полиции не могли быть избраны в «рабочие тройки» (секретариаты) парткомов. Таким образом создавалась надёжная гарантия подчинённого положения карательных органов по отношению к партийным.
Иногда наблюдалось пренебрежительное отношение комитетов РКП(б) к ими же установленной норме представительства чекистов в партийных структурах. Так, 21 октября 1921 г. к секретарю ЦК В.М. Михайлову обратился заместитель председателя ВЧК И.С. Уншлихт с указанием на то, что «за последнее время участились случаи рассмотрения на заседаниях Политбюро и Оргбюро ЦК вопросов, непосредственно касающихся ВЧК, без участия наших представителей». «Такое положение дела, – отмечал Уншлихт, – не даёт нам возможности изложить существо вопроса, представить свои соображения и вникнуть в содержание принятого постановления». Заместитель председателя ВЧК настоятельно просил заблаговременно ставить в известность руководство Всероссийской Чрезвычайной комиссии о пунктах повестки дня, имеющих отношение к ВЧК («дабы мы могли подготовить необходимый материал») и вызывать чекистов-ответработников на эти заседания1.
Ещё одним элементом контроля были регулярные доклады и отчёты, представляемые ответственными работниками ЧК/ГПУ правящей партийной элите. Истоки этого установления также можно обнаружить на ранней стадии развития взаимоотношений РКП(б) и ЧК/ГПУ. Уже в резолюции 1-й Всероссийской конференции чрезвычайных комиссий 11-14 июня 1918 г. «О связи с массами» всем ЧК рекомендовалось работать в тесном контакте с партийными органами и отчитываться перед ними в своих действиях2. Позднее, в мае 1919 г., по предложению Ф.Э. Дзержинского обязательность отчётности была распространена и на армейские особые отделы3. Совершенно секретное письмо губернским парткомитетам от 22 марта 1921 г., подписанное секретарём ЦК РКП(б) В.М. Молотовым и председателем ВЧК Ф.Э. Дзержинским, налагало на председателей и членов коллегий ЧК обязанность «держать губкомы в полном курсе своей работы, делать им периодические доклады, информировать о получаемых заданиях из ВЧК, строго согласовать свою работу с директивами ЦЕКА РКП...»1. Что касается парткомитетов, то, видимо, они не всегда торопились ответить чекистам взаимностью. Во всяком случае, в письме В.М. Молотову от 30 сентября 1924 г. Ф.Э. Дзержинский замечал, что неплохо было бы знакомить членов коллегии ГПУ «с теми постановлениями, письмами и материалами ЦК, которые могут им дать направление и указание в их работе»2.
Доклады высокопоставленных чекистов периодически звучали на заседаниях Политбюро, Оргбюро, Секретариата и пленума ЦК, причём по каждому из докладов вырабатывались руководящие директивы. Письменные отчёты представлялись ежемесячно3. Тем же курсом следовали региональные представительства ЦК и ЧК/ГПУ. Например, 29 апреля 1921 г. на заседании Сиббюро ЦК РКП(б) И.П. Павлуновский выступил с информацией «О карательной политике», в которой излагалась система репрессивных мероприятий в отношении контрреволюционных элементов. Предложения начальника ПП ВЧК по Сибири были приняты собранием за основу4. Тот же докладчик 15 июня 1922 г. довёл до сведения членов Сибирского партийного центра тезисы о задачах ГПУ, также одобренные5. 25 октября 1922 г. И.П. Павлуновский подробно сообщил о борьбе с бандитизмом в Сибири6.
Аналогичным образом поступали президиумы (бюро) губкомов и укомов РКП(б). В повестке дня закрытых заседаний ими 1-2 раза в месяц, иногда чаще, ставились доклады начальников губернских ЧК/ГПУ и уездных уполномоченных о политическом положении губернии и состоянии дел в местном аппарате службы госбезопасности. К рассмотрению принимались планы чекистской работы с детальными комментариями к ним, включавшими данные о следственной и технической частях, материалы по разработке антисоветских политических партий и течений, итоговые документы различных совещаний ЧК/ГПУ1. Доклады чекистов заслушивались и на областных, губернских и уездных партконференциях и пленумах губкомов и укомов. Интересен перечень вопросов, заданных, например, на одном из таких заседаний – VII-й Тулуновской уездной партконференции – делегатами по докладу уполномоченного Иркутского ГО ГПУ Айзенберга: «Известно ли уполномоченному, кем расшифровываются секретные сводки?», «Как проводить секретную регистрацию служащих?», «Все ли сотрудники ГПУ партийные? Какова осведомительная сеть?», «Разъяснено ли сексотам, что они ответственны за расконспировку себя?» На все вопросы, говорится в протоколе, тов. Айзенбергом были «даны исчерпывающие ответы»2. Такая степень доверительности являлась общим правилом.
Одним из важнейших рычагов воздействия руководства РКП(б) на органы советской государственной безопасности в первой половине 1920-х гг. являлась кадровая политика, первоначально осуществлявшаяся узкими коллегиями – секретариатами парткомитетов стихийно и бессистемно, но потом вошедшая в устойчивое русло. Порядок подбора и назначения ответственных работников политической полиции, сложившийся в центре в течение гражданской войны, выглядел следующим образом: кандидатуры на должности определялись Оргбюро ЦК РКП(б) совместно с руководством ВЧК; затем Политбюро ЦК (вариант – пленум ЦК) санкционировало назначение кандидата, а коллегия (президиум) ВЧК формально, через приказ, подтверждала состоявшееся постановление Политбюро. Исключительно Политбюро с подачи центрального партийного аппарата принимало решения о замещении ключевых постов в репрессивном аппарате: председателя и заместителей председателя ВЧК, председателей и заместителей председателей Московской и Петроградской ЧК, заведующих отделами ВЧК, руководителей региональных представительств1.
В дальнейшем, на рубеже 1923-1924 гг., эта уже налаженная механика получила отражение, развитие и закрепление в так называемых «Номенклатурах» №1 и №2 – списках должностей центральных учреждений и их местных органов, по которым назначение и смещение работников производилось либо прямым постановлением ЦК РКП(б), либо с предварительным уведомлением ЦК. «Номенклатуры» содержали перечень 140 чинов – от председателя ГПУ до начальника губернского отдела (ГО) ГПУ – находившихся в фактическом ведении партаппарата, прежде всего Секретариата ЦК, Оргбюро ЦК и Учётно-распределительного отдела ЦК РКП(б)2.
Сибирский архивный материал позволяет воспроизвести схему кадровой политики РКП(б) на губернском и уездном уровнях. Назначение на должность начальника губЧК/ГО ГПУ производилось по взаимной договорённости областного партийного центра и регионального полномочного представительства политической полиции, причём санкция о назначении давалась Сибирским бюро ЦК РКП(б) только после получения согласия со стороны
соответствующего президиума губкома партии. В свою очередь, президиум губкома подтверждал своим постановлением вступление в должность кандидата, а коммунистическая фракция губисполкома автоматически проводила это решение в жизнь. Надлежащий приказ отдавался по чекистской ведомственной линии. Передача дел от бывшего к вновь назначенному начальнику местной политической полиции происходила распоряжением губернского партийного комитета с участием смешанной ревизионной комиссии из представителей губкома РКП(б), губисполкома и губЧК/ГО ГПУ1.
Кроме начальников губернских учреждений политической полиции, президиумы губкомов через свои орготделы участвовали в подборе кандидатур на все ответственные посты в карательном аппарате губернии и уезда, иногда используя для этой процедуры сбор материалов на вызывавших сомнение кандидатов. Характерно, что прибывший для вступления в должность ответработник ЧК/ГПУ обязан был иметь при себе для передачи в партийный комитет личное дело и партдокументы2. Начало такому порядку было положено в мае 1920 г. «Наказом ВЧК командируемым на места работникам с различного рода поручениями и заданиями». Согласно наказу, вышеозначенные лица по прибытии на место назначения обязаны были явиться в губком для предъявления своего мандата, в котором ставилась отметка о прибытии3. Уездные (районные) штаты заполнялись подобно тому, как это происходило на губернском уровне, с той только разницей, что требовалось согласие укома (райкома) РКП(б), а санкция давалась губкомом и губЧК/ГО ГПУ по согласованию с Сиббюро ЦК
РКП(б) и Полномочным представительством (ПП) ВЧК/ГПУ1 .
Отзыв и любая другая переброска из губернии ответработников-чекистов по требованию вышестоящих инстанций ЧК/ГПУ также должны были производиться с согласия президиума губкома РКП(б). Перемещения сотрудников в пределах губернии осуществлялись губернским партаппаратом по своему усмотрению, часто весьма произвольно2.
Иногда происходили сбои в функционировании механизма назначений и смещений, когда либо учреждения политической полиции, либо уездные партийные органы покушались на прерогативы президиумов губкомов. В такие моменты в дело вмешивался областной партийный центр и восстанавливал нарушившееся положение вещей. Так, Сиббюро ЦК РКП(б) 9 июля 1921 г. рассмотрело протест Иркутского губкома против тех назначений и смещений работников транспортных чрезвычайных комиссий (ТЧК) в губернии, которые единолично проводил председатель окружной ТЧК Портнов. Сибирское бюро указало Портнову на неправильность его действий и обязало согласовывать все кадровые перестановки с губкомом3. В отдельных случаях сами губернские комитеты, не дожидаясь помощи со стороны Сибпартцентра, одёргивали вышедшие за пределы своей компетенции нижестоящие структуры. В декабре 1922 г. Томский губком РКП(б) издал секретный циркуляр, адресованный всем секретарям уездных и районных партийных комитетов, о недопустимости отзыва и перемещения сотрудников ГПУ без согласия ГО ГПУ и губкома4.
Кадровая политика самих губпарткомов имела исключительно интенсивный характер, нередко строилась на субъективных пристрастиях и сиюминутных соображениях, нанося серьёзный ущерб методичной работе карательных органов. Так, летом 1920 г. назрел острый конфликт между коллегией Алтайской губЧК и губернским партийным органом – губбюро РКП(б), вызванный непрерывным вмешательством последнего во внутренний распорядок первого. Без ведома руководства «чрезвычайки» и без веских оснований назначались и смещались ответработники-чекисты, возбуждались и прекращались уголовные дела. Руководство губЧК выступило с решительным протестом против действий губбюро РКП(б), видя в них «совершенно ни на чём не основанное недоверие к учреждению в целом». В преодоление конфликта должны были вмешаться Сиббюро ЦК РКП(б) и ПП ВЧК по Сибири1.
Ввиду такого положения дел Центральный Комитет РКП(б) вынужден был время от времени ограничивать «кадровый энтузиазм» провинциальных партийных функционеров. В октябре 1921 г. за подписью секретаря ЦК В.М. Молотова на места была разослана шифротелеграмма №199/ш, напоминавшая о сфере полномочий комитетов РКП(б) разных уровней в отношении перемещения коммунистов – сотрудников местных органов ВЧК. Документом подтверждалось, что укомы обладают правом на переброски чекистов-партийцев только с разрешения губкома или обкома в каждом отдельном случае; губкомы, обкомы и Оргбюро ЦК могут самостоятельно распределять работников политической полиции, за исключением председателей и членов коллегий губернских и областных ЧК, решения по поводу которых должны приниматься по договорённости с ВЧК. «Всякие необоснованные отзывы и перемещения сотрудников ЧК парткомами, – подчёркивалось в шифротелеграмме, – будут рассматриваться как серьёзное нарушение партийной дисциплины»2.
Расплывчатое указание ЦК РКП(б) на «необоснованность» перемещений оказалось легкопреодолимой преградой для комитетов партии. Невзирая на предостережения «сверху», они продолжали с широким размахом перебрасывать с места на место не только чекистов – членов РКП(б), но и их беспартийных коллег. Руководящие органы госбезопасности вынуждены были непрерывно балансировать на грани, за которой они полностью утрачивали возможность управления вверенным им аппаратом. Секретный отдел ГПУ 13 июня 1922 г. обратился с жалобой в ЦК РКП(б) на самоуправство Пензенского губкома РКП(б), который своей властью, без ведома и согласия Госполитуправления, произвёл смещение и арест начальника и ещё двух сотрудников Пензенского ГО ГПУ, назначив на места арестованных новых людей. «Работа ГПУ и его местных органов в большинстве случаев, – говорилось в ходатайстве, – теперь поставлена на такую степень, когда назначение «смаху» новых, хотя и надёжных, но не опытных в деле ГПУ работников может привести к весьма печальным результатам...». Ввиду означенного обстоятельства Госполитуправление убедительно просило ЦК РКП(б) издать циркуляр губкомам о недопустимости несогласованных с ГПУ смещений и назначений, а тем более арестов чекистов1.
Для ликвидации этого положения 13 (23?) октября 1922 г. был издан секретный циркуляр ЦК РКП(б) за №90, позволявший периферийным филиалам ГПУ самочинно, по ведомственной линии, без предварительного запроса, но с уведомлением соответствующего губкома производить переброски сотрудников Госполитуправления, занимающих ответственные посты (начальников отделов и отделений, частей и пунктов, уполномоченных и инспекторов, контролёров, военруков, инструкторов и пр. – всего 15 должностей). Сообщалось, что губернские комитеты РКП(б) могут отзывать людей из ГПУ «только в крайних случаях и по согласованию с ним, по возможности с заменой каждого отзываемого равноценным работником»2.
Документ, на первый взгляд обещавший карательным органам известную степень свободы, в принципиальном плане ничего не менял. Президиумы губкомов не утратили права назначения и перемещения чиновников политической полиции и лишь слегка утеснялись в праве отзыва. Циркуляр оставлял лазейку для устранения из ГПУ неугодных лиц, допуская возможность «крайних случаев». К тому же, руководители региональных полномочных представительств, начальники и заместители начальников губотделов ГПУ могли перебрасываться аппаратом Госполитуправления только по согласованию с соответствующим территориальным комитетом РКП(б) и с ведома ЦК партии. Следовательно, трения в кадровых вопросах между президиумами парткомов и чекистскими органами не устранялись, но сохранялись, как и кадровая диктатура партийной элиты.
Справедливость такого вывода подтверждается текстом секретного циркуляра ЦК РКП(б) середины 1924 г. Циркуляр, сетуя на то, что «за последнее время наблюдается со стороны партийных комитетов нарушение циркуляров ЦК о порядке отзывов и перемещения ответработников ОГПУ», требовал строго руководствоваться прежними распоряжениями на сей счёт1. Но, невзирая на сердитые окрики Центрального Комитета, губкомы по-прежнему чувствовали себя вполне уверенно в сфере чекистской кадровой политики. Заместитель начальника ОГПУ В.Р. Менжинский в сентябре того же 1924 г. с раздражением уведомлял секретаря ЦК РКП(б) Л.М. Кагановича о том, что «случаи снятия работников органов ОГПУ и направления их на партийную работу губкомами и обкомами за последнее время начинают приобретать систематический характер» и ещё раз просил подтвердить действие циркуляра от 13 октября 1922 г.2. Вне зависимости от реакции Кагановича, сохранение партийного доминирования в кадровых вопросах ГПУ как системы препятствовало реальному пресечению посягательств парткомитетов на ведомственный иммунитет чекистов.
Сам ЦК РКП(б), одёргивая губкомы, не мог выбраться из замкнутого круга междуведомственности, порождённой диктатурой партийной элиты. Спустя восемь месяцев после появления циркуляра октября 1921 г. и за три с небольшим месяца до публикации циркуляра октября 1922 г., то есть документов, ограничивавших притязания комитетов РКП(б) на кадровые полномочия ЧК/ГПУ, Учётно-распределительный отдел Центрального Комитета отверг просьбу Административно-организационного управления (Админоргупра) ГПУ вернуть снятого с должности начальника секретно-оперативной части Уфимского губотдела ГПУ и указать партийным властям губернии «на необходимость производить отзывы ответственных работников ...с нашего ведома и согласия». Учраспредотдел ЦК РКП(б), нимало не смущаясь, заявил жалобщикам, что «Уфимский губком вполне самостоятелен в распределении партработников внутри губернии»1.
Непосредственная зависимость сотрудников политической полиции от партийных функционеров отчётливо обнаруживала себя в том, что последние могли регулировать скорость продвижения чекистов по служебной лестнице с помощью характеристик, утверждавшихся на заседаниях президиумов (бюро) губернских и уездных комитетов РКП(б) и использовавшихся для последующей ведомственной аттестации. В партийных канцеляриях находились и биографические сведения на ответработников ЧК/ГПУ, которые по мере необходимости вместе с вышеупомянутыми характеристиками пересылались в Учраспредотдел ЦК РКП(б)2.
Представление о форме и содержании этого аппаратного феномена
можно составить на основе документов, относящихся к деятельности председателя ПП ВЧК/ГПУ по Сибири И.П. Павлуновского. Его характеристика была одобрена на закрытом заседании Сиббюро ЦК РКП(б) 31 октября 1922 г. В ней говорилось следующее: «В качестве Уполномоченного ГПУ по Сибири использован вполне целесообразно. В последнее время, кроме того, переведён на большую административно-хозяйственную работу (по НКПС1). В политической обстановке ориентируется легко и быстро. Марксистская подготовка достаточная. Выдержан и устойчив. В отношении парторганов дисциплинирован. Энергичен и настойчив. С точки зрения коммунистической этики безупречен»2.
Характеристика была направлена в центр, откуда 19 марта 1923 г. поступила депеша за подписями секретаря ЦК РКП(б) В.М. Молотова и заведующего Учраспредом ЦК В. Кнорина: «Из личного дела тов. Павлуновского И.П. видно, что он одинаково используется на ответственной работе как по линии ГПУ, так и по хозяйственной линии. ЦК предлагает выслать фактическую оценку его работы по обеим должностям и сообщить, на какой работе он целесообразнее использован»3. В ответ на запрос секретарь Сиббюро ЦК РКП(б) С.В. Косиор 21 июля 1923 г. телеграфировал в Учраспред ЦК: «Тов. Павлуновский хороший, способный администратор. На работе в Представительстве ГПУ проявил достаточную инициативу и самостоятельность, сейчас продолжает руководить работой ГПУ, хотя непосредственного участия в работе почти не принимает»4. Довольствовавшись такой оценкой, столичное партийное начальство сохранило за И.П. Павлуновским занимаемый им пост.
Логическим дополнением отмеченной процедуры было то, что и сами шефы советской политической полиции периодически обращались к партийным комитетам за справками такого рода. 2 марта 1923 г. всем губкомам и
обкомам РКП(б) была направлена совершенно секретная почто-телеграмма, скреплённая подписями заместителя председателя ГПУ И.С. Уншлихта и начальника Административно-организационного управления (Админоргупра) ГПУ И. Воронцова, с просьбой срочно выслать деловые характеристики на начальников губернских (областных) отделов ГПУ и начальников секретно-оперативных частей (СОЧ) ГО ГПУ с указанием как личных, так и деловых качеств этих работников1. Телеграмма подобного же содержания поступила на места в апреле 1924 г.2.
Действенным способом усиления партийного доминирования в репрессивном аппарате и одновременно смягчения межведомственных противоречий было неуклонно проводившееся заполнение штатов ответственных руководителей ЧК/ГПУ членами РКП(б). По постановлению комиссии Совета Рабоче-Крестьянской Обороны о работе ВЧК от 3 декабря 1918 г., подготовленному на основе предложений В.И. Ленина, членами коллегий губернских и железнодорожных чрезвычайных комиссий могли быть исключительно коммунисты, а во главе их стоять партийцы не менее чем с двухлетним партстажем3. Эту же позицию развивало директивное письмо ЦК РКП(б) от 24 декабря 1919 г., предлагая губкомам и укомам направлять на все ответственные посты в ВЧК только коммунистов4. Секретный циркуляр ВЧК от 28 апреля 1920 г. требовал назначения на должности заведующих политбюро, учреждаемых вместо уездных ЧК, обязательно надёжных коммунистов не менее чем с двухлетним сроком пребывания в рядах РКП(б). Коммунистами должны были быть, в соответствии с циркуляром, и помощники заведующих политбюро, и секретные агенты, и информаторы, и осведомители, «которые вербуются из советских учреждений и кооперативов»5. «Напыление» партийцев в руководящие структуры ВЧК проводилось настолько активно и методично, что уже в феврале 1920 г., выступая на 4-й Всероссийской конференции чекистов, Ф.Э. Дзержинский доложил собравшимся: ответработники вверенного ему ведомства почти поголовно состоят членами правящей партии1.
Принадлежность к РКП(б) являлась решающим условием и при комплектовании рядового и технического персонала ЧК/ГПУ. В.И. Ленин настаивал на том, что для работы в карательных органах надо «найти лучших»2. Следуя этому пожеланию, Центральный Комитет РКП(б) рассылал на места одно за другим идентичные по содержанию циркулярные письма, основным рефреном которых было указание направить в учреждения ВЧК «лучших и надёжных», «наиболее стойких и закалённых в борьбе партийных товарищей»3.
В период гражданской войны эти партийные мобилизации, объявляемые из центра, имели своей главной целью сохранение и увеличение численности личного состава чрезвычайных комиссий. С переходом к мирной жизни, то есть с начала 1920-х гг., характер призывов изменился, поскольку теперь уже основной упор делался на рост квалификационного уровня чекистских кадров. 25 марта 1921 г. ЦК РКП(б) направил Сибирскому бюро телеграмму о посылке в Москву на 3-месячные курсы ВЧК 5-6 партийцев. 2 апреля, передавая депешу по эстафете «вниз», Сиббюро предложило каждому губкому командировать 1 коммуниста пролетарского происхождения, не менее чем с годичным партстажем, с политическим кругозором «шире, чем у прошедшего райпартшколу», безусловно преданного РКП(б), ничем себя не запятнавшего4.
Циркуляром от 29 ноября 1921 г. ЦК РКП(б) затребовал у губернских комитетов РКП(б) по 1 человеку на 2-месячные шифровальные курсы Специального отдела ВЧК1. Рекомендуемые для обучения должны были быть не моложе 20 лет, обладать грамотностью, достаточной политической развитостью, не менее чем двухлетним партстажем и безупречной репутацией2. Слушателей на 6-месячные курсы ГПУ приглашало совместное послание ЦК РКП(б) и Госполитуправления, адресованное всем губкомам, обкомам и облбюро партии 15 августа 1922 г. Командируемые должны были снабжаться «секретной деловой характеристикой» за подписью секретаря губкома. «Настоящая телеграмма, – говорилось в документе, – ни в коем случае не подлежит опубликованию в печати, но обязательно прочитывается и разъясняется на всех собраниях партячеек, где открывается добровольная запись желающих...». Через неделю, 22 августа, была разослана шифротелеграмма, которая дублировала текст совместного приглашения3.
10 августа 1923 г. последовало очередное циркулярное указание ЦК РКП(б), предлагавшее оказать содействие органам политической полиции на местах в деле вербовки курсантов в школы Транспортного отдела (ТО) ГПУ. 16 августа начальник Сибирского окружного транспортного отдела Госполитуправления (СибОКТО ГПУ) Запрудский в письме в Сиббюро ЦК просил об отправке в Сибирскую школу агентов ТО ГПУ в Омске 150 коммунистов. Сибирское бюро, получив циркуляр ЦК и отношение Запрудского, 6 сентября 1923 г. известило все губкомы о необходимости командировать в эту школу 50 членов партии4.
Президиумы (бюро) губернских комитетов РКП(б), бомбардируемые разнарядками «сверху», в меру сил и возможностей удовлетворяли запросы центра. Мобилизации членов партии проводились ими через свои учётно-распределительные отделы. Не представляется возможным, ввиду недоступности архивных материалов ФСБ России, назвать точное количество коммунистов, призванных в первой половине 1920-х гг. в Сибири на службу в ЧК/ГПУ, но во всяком случае речь должна вестись о сотнях человек. Основная тяжесть таких мобилизаций пришлась на 1920-1921 гг., и это при том, что потребность провинциальных партийных организаций в квалифицированных работниках в этот период была особенно высока1.
К началу 1920-х гг. стараниями партийного и чекистского руководства по крайней мере половина рядового состава органов ЧК/ГПУ являлась членами РКП(б).
Скудость большевистских кадров на местах заставляла иногда парткомы оказывать известное сопротивление директивам Москвы. Так, в начале 1922 г. ЦК РКП(б) предписал отправить в армию коммунистов, родившихся в 1899-1901 гг. Это распоряжение вызвало смятение в губерниях, поскольку оно наносило чувствительный удар по органам госбезопасности. 25 января 1922 г. секретарь Иркутского губкома РКП(б) Ноздрин и начальник Иркутской губЧК Берман обратились с письмом в Сиббюро ЦК РКП(б) и ПП ВЧК по Сибири, жалуясь на то, что при заполненности штатов губернской чрезвычайной комиссии примерно на 57% приходится откомандировать по распоряжению Центрального Комитета 63 человека, подлежащих призыву в РККА. Ноздрин и Берман просили об оставлении из этого числа хотя бы 39 сотрудников для продолжения работы1. Вскоре такие же ходатайства поступили и от других губкомов2. Учитывая остроту вопроса, Сиббюро ЦК РКП(б) в конце января 1922 г. постановило: «1)Ввиду специальных сибирских условий работы просить ЦК РКП(б) и РВСР мобилизацию коммунистов, работающих в органах ЧК и на транспорте, не производить. 2)До ответа из центра мобилизацию указанных т.т. приостановить, взяв их только на учёт. 3)Настоящее постановление немедленно сообщить всем губкомам Сибири по прямому проводу»3.
Для того, чтобы получить ясное представление о том, какими резервами располагала партийная элита после целого ряда мобилизаций коммунистов в органы ЧК/ГПУ, осенью 1923 г. ею, с подачи руководства Госполитуправления, был затеян учёт тех, кто получил в своё время практический опыт в учреждениях политической охраны4. На основании указаний центра последовало два секретных циркуляра Сиббюро ЦК - 5 сентября и 23 октября. Подобные же циркуляры и разъясняющие инструкции издали губернские комитеты РКП(б)5. Типичной в этом смысле является инструкция Алтайского губкома от 11 октября 1923 г. В соответствии с документом, учёт бывших чекистов и особистов6 должен был производиться аппаратом укомов и райкомов при помощи аппарата ГПУ на основании личных дел партийцев и личных дел чекистов, а также «другими возможными способами, гарантирующими как совершенно секретный порядок, так и срочность и полноту учёта». Уездные уполномоченные ГО ГПУ, получив списки от укомов РКП(б), должны были вызывать к себе всех взятых на учёт для заполнения ими послужных списков и для
предупреждения их «в порядке партийной и чекистской дисциплины» о неразглашении факта переписи. Обо всех изменениях в служебном положении учтённых бывших чекистов, их перемещениях и откомандированиях укомы должны были ставить в известность уездных уполномоченных ГО ГПУ, а городские райкомы и Барнаульский уком - учётно-статистический подотдел Алтайского губкома. Подвергшиеся учёту , согласно инструкции, считались резервом органов ГПУ «на случай могущей быть объявленной мобилизации»1
Появившаяся на полгода позже алтайской инструкция Омского губкома РКП(б) требовала, кроме всего прочего, составить на каждого бывшего чекиста – особиста краткую характеристику по следующей схеме: «1)как справлялся в прошлом с работой в ЧК/ГПУ и т.д., 2)инициатива, 3)стойкость и выдержанность как коммуниста, 4)физические недостатки, 5)считает ли партком учитываемого тов. пригодным для работы в органах ГПУ и 6)может ли быть снят без замены с занимаемой должности без ущерба [для] учреждения, предприятия и т.д.»2.
К сожалению, в архиве Сиббюро ЦК РКП(б) не обнаружены сведения об общем количестве отставных сотрудников ЧК/ГПУ, прошедших регистрацию 1923 г. Нам лишь известно, что тот же Алтайский губком в течение октября поставил на учёт 145 чел., Томский губком – 96 чел., Омский губком – 173 чел.3. Очевидно, в трёх других сибирских губерниях, подведомственных Сибпартцентру, были получены соизмеримые результаты.
Необходимость держать «карающий меч революции» в состоянии повышенной боевой готовности требовала его очищения от разъедающей ржавчины лжи, корысти, крайних проявлений жестокости. Поэтому президиумы (бюро) партийных комитетов, помимо прочего, приняли на себя заботу о пресечении различных злоупотреблений в системе карательных органов. Дела чекистов, совершивших те или иные проступки, передавались для расследования в губернские контрольные комиссии (ГКК), заключения которых служили основанием для вынесения окончательного вердикта. Иногда обвинительный материал передавался непосредственно органам ЧК/ГПУ для принятия решения по служебной линии1.
Все эти прегрешения, как правило, влекли за собой исключение из партии, что означало конец карьеры ответработника политической полиции. Особенно строго карались преступления, официально квалифицировавшиеся как «превышение власти» (необоснованные аресты, запугивания и избиения содержащихся под стражей), «шкурничество» (растрата, подлог, взяточничество, расхищение вещественных доказательств, присвоение казённого имущества), «историческая контрреволюция» (служба в белых армиях или причастность к колчаковскому режиму), «некоммунистическое поведение» (нескромность в быту, пьянство, дебоши)2. Правда, в отдельных случаях, при наличии смягчающих обстоятельств, наказания также смягчались. Например, Томская губкомиссия по перерегистрации членов РКП(б) (а она фактически исполняла функции ГКК) 10 декабря 1920 г., заслушав жалобу представителя губЧК на пьянство сотрудника Вырганова, постановила: «Сделать строгий выговор, т.к. выпивка была при исключительно тяжёлой деловой работе перед расстрелом»3
Партийное возмездие настигало не только второстепенные лица, но и сравнительно крупные фигуры в провинциальной иерархии политического сыска. В феврале 1923 г. президиум Енисейского губкома РКП(б) поручил ГО ГПУ произвести расследование дела о взаимообразном (на сумму около 500 тыс. рублей) кредитовании частной артели «Доверие» и ответработников губотдела ГПУ во главе с его начальником Щербаком. С одной стороны, выяснилось, что кредитование чекистов «не носило злостно-преступного характера», а было вызвано главным образом их тяжёлым материальным положением. С другой – оказалось, что сотрудники ГО ГПУ передавали артели «Доверие» секретные суммы со счетов Госполитуправления в то время, когда сам губотдел крайне нуждался в денежных средствах; при этом чекисты ссужали деньгами частную артель, конкурирующую с государственным «Хлебопродуктом», тем самым нанося ущерб госсектору экономики. Президиум губкома постановил вынести Щербаку и ещё пятерым его коллегам строгий выговор с занесением в личное дело, а начальника ГО ГПУ от занимаемой должности освободить и из губернии отозвать1.
В том же 1923 г. чистке подвергся Особый отдел (ОО) ПП ГПУ по Сибири. Сначала был исключён из партии и снят с должности без права работы в карательных органах сам начальник отдела В.Д. Кевейше, обвинённый в злоупотреблении, в бытность его начальником ОО Отдельной Кавказской армии, служебным положением, а затем его заместитель Гоц, которого уличили в вымогательстве взяток2.
За разные провинности в разное время были исключены из РКП(б) и уволены из политической полиции председатель Канской уездной ЧК Волков, начальник секретного отдела Омского ГО ГПУ Н.А. Бауэр, начальник Красноярского ЛТО ГПУ Семёнов, многие уездные уполномоченные3.
Тяжёлым проступком считалось стремление оставить работу в учреждениях политической полиции. Например, Центральная контрольная комиссия РКП(б) в конце 1921 г. рассмотрела дело сотрудников ОРТ ЧК ст. Луганск А. Смирнова и М. Палимова, обвиняемых в самовольном уходе со службы, и постановила «считать обоих вне партии, как недисциплинированных и малосознательных»1. В октябре 1922 г. в ЦКК для принятия мер из Томского губкома РКП(б) было направлено дело ответработника ГО ГПУ Гершевича, который на заседании президиума губернского комитета поставил вопрос о своём отзыве из карательных органов, так как «работа в губотделе его не интересует и нервирует»2.