1.Экстраординарные права комитетов ркп(б)

Формирование механизма взаимоотношений Российской коммунистической партии (большевиков) и органов советской политической полиции (ЧК/ГПУ) продолжалось на всём протяжении гражданской войны и в целом завершилось к началу 1920-х годов. В последующий период совершенствовались и уточнялись отдельные блоки и звенья этого механизма при сохранении и развитии его, как целостной системы. В основе данного процесса лежал курс вождей РКП(б) на симбиоз партийного и государственного аппарата с безусловным доминированием первого. Ближайшим и неизбежным итогом такой политики стало превращение исполнительных учреждений партии в своего рода «внутреннюю пружину» функционирования всей государственной машины, а узловых элементов государственной машины – в неотъемлемую составную часть аппарата РКП(б).

Исходя из постулата о первичности партийного начала в советском государственном строительстве, руководство РКП(б) устанавливало юридические рамки и статус службы госбезопасности. Проект положения о чрезвычайных комиссиях вначале был заслушан и одобрен на заседании ЦК РКП(б) 25 октября 1918 г., а уже затем, после внесения в текст проекта редакционных поправок, передан в Президиум ВЦИК, где и получил официальное утверждение¹. В течение трёх лет этот документ определял внутренний распорядок репрессивных органов.

Сфера компетенции ЧК также очерчивалась решениями руководящих инстанций РКП(б). Проиллюстрируем это на примере наделения Всероссийской чрезвычайной комиссии правом вынесения и приведения в исполнение высшей меры наказания. Смертная казнь применялась Советским правительством с первых месяцев его существования, формально зафиксированная в 8-й

статье декрета Совнаркома от 21 февраля 1918 г. Однако полной юридической ясности документ не давал, оставляя широкий простор для произвольных толкований, а, стало быть, и злоупотреблений властью. К концу 1918 г. массовые расстрелы, практикуемые ЧК, стали настолько распространённым явлением, что начали вызывать ропот даже в коммунистических рядах. Понадобилось вмешательство ЦК РКП(б), который на заседании 4 февраля 1919 г. образовал комиссию (И.В. Сталин, Л.Б. Каменев, Ф.Э. Дзержинский) для подготовки положения, сужавшего объём полномочий ВЧК в области внесудебной расправы. 17 февраля ВЦИК, заслушав предложения комиссии ЦК, постановил оставить за ВЧК право вынесения смертных приговоров только в местностях, объявленных на военном положении. Но едва минуло четыре месяца, и ЦК РКП(б), под давлением неблагоприятно складывающейся внутренней обстановки, вернулся к прежнему порядку вещей, приняв 15 июня 1919 г. проект декрета о расширении «расстрельного» права ВЧК. 20 июня ВЦИК послушно утвердил «рекомендованный» декрет¹.

Репрессивная машина быстро набрала прежние обороты, возобновив «красный террор» с ужасающим размахом. Вновь возникла потребность в погашении скорости усиленно вращавшегося вала кровавой мясорубки. По решению Политбюро ЦК от 13 января 1920 г. была избрана комиссия в составе Л.Б. Каменева, Л.Д. Троцкого и Ф.Э. Дзержинского для выработки текста постановления о приостановке с 1 февраля применения высшей меры наказания органами ВЧК и о передаче всех дел, по которым могло грозить такое наказание, в революционные трибуналы. 17 января ВЦИК и Совнарком санкционировали подготовленное постановление, фактически восстановив действие декрета от 17 февраля 1919 г.².

Тем не менее, ситуация в принципиальном плане не изменилась – маховик репрессий продолжал раскручиваться с исключительной быстротой, и экзекуции по-прежнему носили массовый характер. Во многом это было связано с тем, что само советское политическое руководство в условиях ожесточённой гражданской войны сквозь пальцы смотрело на реставрацию чекистами неограниченного права на внесудебную расправу. Так или иначе, в дело снова вмешался ЦК РКП(б). Пленум Центрального Комитета 26 января 1921 г. создал ещё одну, третью по счёту, комиссию ( А.И. Рыков, Д.И. Курский, Ф.Э. Дзержинский ) для рассмотрения вопроса о применении смертной казни учреждениями ВЧК¹. В конечном итоге сначала в партийном, а потом в советском порядке было установлено, что чрезвычайные комиссии вправе приводить в исполнение расстрелы лишь при наличии военного положения в данной местности и в отношении лиц, осуждённых по какой-либо из трёх категорий преступлений : шпионаж, бандитизм, контрреволюционное восстание.

Прекращение боевых действий и переход к нэпу побудили лидеров РКП(б) вернуться к проблеме статуса и полномочий ВЧК. 1 декабря 1921 г. В.И. Ленин сделал набросок проекта постановления Политбюро ЦК РКП(б) о Всероссийской чрезвычайной комиссии, в котором, в частности, предложил изменить название и уточнить сферу компетенции «чрезвычайки»².Учитывая ленинские пожелания, Политбюро 2 февраля 1922 г. постановило упразднить ВЧК и создать Государственное политическое управление при НКВД, что и было подтверждено декретом ВЦИК от 6 февраля³. Провинциальные партийные наместничества приняли указание «сверху» к неуклонному исполнению. 14 февраля 1922 г. Сибирское бюро ЦК РКП(б), изучив декрет ВЦИК, дало задание начальнику Полномочного представительства (ПП) ВЧК по Сибири И.П. Павлуновскому подготовить инструкцию об уездных уполномоченных губернских отделов (ГО) ГПУ⁴.

Заметим, что не только центральные, но и периферийные партийные ведомства время от времени выступали инициаторами тех или иных структурных реорганизаций ЧК/ГПУ, главной целью которых было повышение эффективности работы политической полиции. Так, в сентябре 1920 г. пленум, а в апреле, августе и декабре 1921 г. президиум Иркутского губкома РКП(б) высказались за слияние с губернским аппаратом ЧК особого отдела (ОО) 5-й армии РККА и отделения линейной транспортной чрезвычайной комиссии (ОЛТ ЧК) с последующим сокращением непомерно выросшей численности персонала, которая в этих трёх, вместе взятых, учреждениях, занятых практически одним и тем же делом, достигла 1700 человек¹. Мы не располагаем данными, говорящими о том, что инициатива Иркутского губкома нашла понимание и поддержку в вышестоящих инстанциях (нам лишь известно о том, что 18 ноября 1921 г. Политбюро ЦК РКП(б) образовало свою комиссию по сокращению штатов ВЧК²), но сам факт такого почина ясно показывает особую роль партийного аппарата в обустройстве жизни службы государственной безопасности.

Рычаги управления органами политической полиции находились непосредственно в руках большевистской правящей элиты, входившей в состав президиумов (бюро) и «рабочих троек» (секретариатов) партийных комитетов всех уровней – от ЦК до укомов и райкомов включительно. При этом с понижением уровня сужался, по закону иерархических систем, круг компетенции партийных функционеров, но модель взаимоотношений с карательными органами стабильно воспроизводилась на всех «этажах» сверху донизу.

Руководство со стороны президиумов (бюро) и «рабочих троек» (секретариатов) парткомов работой ЧК/ГПУ носило всеобъемлющий характер. Прежде всего оно выражалось в директивных указаниях, обязательных для исполнения всеми структурными подразделениями службы госбезопасности. Партийные функционеры определяли основные направления деятельности чекистов, способы достижения поставленных задач, конкретных исполнителей, сроки и формы отчётности о проведённых мероприятиях. Они координировали акции общегосударственного, областных, губернских, уездных аппаратов политической полиции, а также налаживали тесное взаимодействие между перечисленными структурами и партийными организациями в центре и на местах. Можно с полным основанием утверждать, что, наряду с общеполитическим руководством, партийными инстанциями осуществлялось и текущее, напоминающее ведомственное, управление карательными органами.

Не вдаваясь в подробное рассмотрение обширного сюжета о борьбе коммунистической государственной машины против политической оппозиции, остановимся на интересующем нас вопросе о директивном доминировании партийной олигархии над органами ЧК/ГПУ. Наличие этого феномена отчётливо прослеживается по партийным документам исследуемого периода. Политбюро ЦК РКП(б) на своих заседаниях 1920-1921 гг. по мере необходимости определяло и формулировало линию поведения карательных учреждений в отношении антибольшевистских сил¹. Среди прочих выделим заседание Политбюро 4 июня 1921 г., постановившее «дать ВЧК директиву усилить борьбу против меньшевиков ввиду усиления их контрреволюционной деятельности». Руководствуясь этой установкой, Секретный отдел ВЧК 25 и 30 июня 1921 г. направил телеграммы местным чрезвычайным комиссиям с требованием обратить внимание на подпольную антисоветскую деятельность членов партий меньшевиков и правых эсеров².

Новый импульс фронтальному наступлению властей на оппозиционные элементы последовал в начале 1922 г. Не без мощного нажима В.И. Ленина, настаивавшего на ужесточении репрессий против умеренных социалистов¹ , 22 марта 1922 г. в адрес губернских комитетов РКП(б) и губотделов (ГО) ГПУ была отправлена шифротелеграмма секретаря ЦК РКП(б) В.М. Молотова. В ней предлагалось взять на учёт и под неослабное наблюдение эсеров и меньшевиков в торговых, кооперативных и хозяйственных учреждениях². Вскоре от слежки перешли к устранению нелояльных лиц. Телеграмма от 10 августа 1922 г. за подписями заместителя начальника Секретно-оперативного управления ГПУ Г. Ягоды и начальника Секретного отдела ГПУ Т.П. Самсонова требовала недопущения правых эсеров на транспорт³, а телеграмма от 11 августа того же года, завизированная заместителем председателя Госполитуправления Республики И.С. Уншлихтом и уже упомянутым Самсоновым, приказывала губотделам ГПУ: «немедленно произвести ликвидацию всех активных эсеров вашего района»; «вместо подлежащих изъятию через губкомы и губисполкомы подготовить соответствующих заместителей, дабы не создать осложнений в работе совучреждений»; «в случае установленной активности эсеров рабочих физического труда ликвидацию производить с согласия губкома»; «дела арестованных закончить в двухнедельный срок»⁴.

25 и 26 августа последовали ещё две депеши. На сей раз речь шла о проведении вплоть до конца 1922 г. систематических «операций» по «изъятию» правых эсеров с железнодорожного и водного транспорта. «Активных» деятелей оппозиции надлежало передать ревтрибуналам, «малоактивных» – направить в ссылку, «подозрительных» – устранить с транспорта «за сокращением штата»⁵ С 16 августа подобная операция по «нейтрализации» организаций и отдельных членов Партии социалистов-революционеров (ПСР) развернулась на территории Сибири. В Новониколаевской губернии аресту подверглось 20, в Алтайской – 17 эсеров¹. На закрытом заседании президиума Иркутского губкома РКП(б) 10 ноября 1922 г. были утверждены представленные ГО ГПУ списки высылаемых за пределы губернии в административном порядке 29 эсеров и 6 меньшевиков².

В конце октября 1922 г. стали создаваться специальные «тройки» для выявления «неблагонадёжного элемента» на транспорте, а 28 декабря Сиббюро ЦК РКП(б) отдало указание губкомам приступить к организации троек по чистке кооперации под председательством членов президиумов губернских комитетов РКП(б) и с участием представителей Госполитуправления и кооперативных комиссий³.

На Алтае такая кооперативная тройка была сформирована 2 января 1923 г. Уже через несколько дней после своего появления на свет, 11 января, она постановила «изъять» из местной кооперации 6 человек: 2-х эсеров, 3-х меньшевиков и «одного неизвестной партийности»; в отношении остальных губотделу ГПУ «подготовить соответствующие материалы»⁴. 12 января комиссия по чистке кооперативных органов возникла в Иркутске, примерно тогда же – в остальных губернских центрах Сибири⁵.

ЦК и местные парткомы плотно курировали работу чекистов. На заседаниях президиумов комитетов РКП(б) заслушивалась информация о ходе мероприятий по удалению из предприятий, учреждений, с транспорта антибольшевистских элементов⁶

Оказывалась и посильная помощь. Так, на закрытом заседании Минусинского укома РКП(б) 28 сентября 1922 г., после доклада уполномоченного Енисейского ГО ГПУ Пакална о производстве обысков на квартирах и рабочих местах активных эсеров и меньшевиков, было принято решение: «1.Обыски санкционировать. 2.Предложить учёт. ст. п/о (учётно-статистическому подотделу. – Г.О.) укома выделить 60 товарищей для производства обысков, из которых 35 чел. умеющих составлять протоколы при производстве обысков»¹.

Волна репрессий развивалась по восходящей линии. 4 июня 1923 г. вышел секретный циркуляр ЦК РКП(б) «О мерах борьбы с меньшевиками». Документ требовал «вырвать с корнем меньшевистские связи в рабочем классе, окончательно дезорганизовать и разбить партию меньшевиков, совершенно дискредитировать её перед рабочим классом и уничтожить всякую возможность меньшевистского влияния на него в будущем». В циркуляре ставилась задача полного изгнания меньшевиков из общественных организаций, научных и учебных заведений, различных предприятий и ведомств с категорическим воспрещением последующего восстановления на работе. «…По линии ГПУ, – говорилось в циркуляре, – даны специальные инструкции на предмет борьбы с меньшевиками. Партийным комитетам предлагается обратить особое внимание на неукоснительное проведение этих директив и оказать всяческое содействие органам ГПУ в деле такого проведения»². На основании данного распоряжения ЦК в губерниях взялись за формирование комиссий по борьбе с меньшевиками, куда вошли секретари губкомов, председатели губернских контрольных комиссий (губКК) и начальники губотделов ГПУ, а также комиссий для предварительного рассмотрения вопросов об увольняемых из соваппаратов по указанию ГПУ в составе представителей губернских комитетов РКП(б), губернских советов профессиональных союзов (ГСПС) и ГО ГПУ³

Итогом деятельности вышеупомянутых комиссий было удаление из учреждений и с предприятий сотен специалистов, имевших несчастье в своё время состоять в рядах меньшевистской партии. Руководителям этих учреждений рассылались стандартные предписания, подобные тому, которое мы отыскали в делопроизводстве Алтайского губкома РКП(б): «Во исполнение постановления бюро Алтгубкома РКП от 16 августа с.г. (1923. - Г.О.) за №... предлагается Вам по получении сего снять с работы сотрудника вверенного Вам учреждения........(имярек)........... и об исполнении сего донести губкому»¹.

Осенью 1923 г. парткомы по заданию центра и в согласии с учреждениями политической полиции приступили к проведению показательных конференций бывших эсеров, на которых социалисты-революционеры публично каялись в оппозиционности советскому режиму и объявляли о самороспуске своих организаций. ЦК РКП(б) ещё в конце июня разрешил Петроградскому губкому провести совещание бывших членов ПСР под надзором ГПУ². 15 сентября 1923 г. Сиббюро ЦК РКП(б) санкционировало проведение таких конференций на подведомственной ему территории, для чего предложило губкомам выделить делегатов в специальные комиссии, которые бы контролировали «всю подготовительную... работу», «дабы не было промахов»³. Губернские комитеты повиновались, поручив губотделам ГПУ составить и представить на утверждение сценарии эсеровских конференций⁴.

Чистка советских учреждений, будучи неотъемлемой составной частью похода большевиков против умеренных социалистов, имела своей целью тотальное очищение государственных структур от лиц, чем-либо не устраивавших коммунистическую олигархию. Поэтому означенная процедура практиковалась постоянно, а не только в период вышеописанной кампании, производилась повсеместно и принимала разнообразные формы. Чаще всего это было устранение так называемых «контрреволюционных элементов» из советских и хозяйственных органов. Например, Иркутский губком РКП(б) 30 июля 1920 г. дал указание губернской «чрезвычайке» «изъять» данную категорию служащих из совучреждений в месячный срок¹. Подобным же образом поступали и другие комитеты². Так, Алтайское губбюро РКП(б) 1 марта 1920 г., после доклада комиссии по проверке совслужащих, вручила данной комиссии право собирать сведения для передачи в губЧК. Кроме того, комиссии было предложено распределить всех «внушающих подозрение» на 3 категории: «подлежащих 1)арестованию, 2)увольнению, 3)взятию на заметку». В полном соответствии с указанием партаппарата, комиссия передала в губЧК материалы на 17 служащих, из которых трое были подвергнуты аресту³.

Ориентировочно в первой половине 1922 г. в Кузнецком угольном бассейне трудилась комиссия в составе заведующего учётно-статистическим подотделом Сиббюро ЦК РКП(б), управляющего Кузбассом и двух высокопоставленных сотрудников ПП ГПУ по Сибири, проводившая «фильтрацию» местного управленческого и технического персонала. Интересны формулировки причин увольнения, которые зафиксированы в протоколе комиссии и сохранены нами в первозданном виде: уволить – коммерческого агента Н.П. Яненко «как небрежно относящегося ко своим служебным обязанностям и за пьянство», информатора М. Петрову «как разлагающую сотрудников своими провокационными сплетнями, происходя из зажиточной семьи и нелояльно относящейся к Советвласти», журналиста (то есть канцеляриста) С.А. Щербакова « как недовольного, небольшого хозяйчика Советвластью за проводимые ею различного рода налогов», заведующего общим подотделом Л.В. Дивногорского «как спекулятивного элемента», делопроизводителя Н.Х. Бабинцева как неблагонадёжного элемента (быв. белый офицер-ижевец)». Сиббюро ЦК РКП(б) утвердило все увольнения¹.

Вариантом «санации» советского аппарата являлись кампании борьбы с волокитой и мздоимством чиновничества. Согласно циркуляру ЦК РКП(б) от 30 ноября 1922 г. при всех губкомах выделялись специальные уполномоченные по борьбе со взяточничеством, опиравшиеся в своей деятельности на экономические отделы ГО ГПУ². Вместе с тем, широкое распространение получили инициативные действия как отдельных коммунистов, так и партийных учреждений – райкомов, укомов, ячеек по выявлению чиновников-взяточников с помощью умышленной дачи взятки. Дабы пресечь эту самодеятельность, повлекшую за собой осложнение работы политической полиции и целый ряд скандальных ситуаций, губернские комитеты сделали циркулярные предостережения чересчур ретивым партийцам. В частности, Иркутский губком 17 октября 1922 г. рекомендовал членам партии отказаться от подобных акций, для которых «существуют специальные органы, как ГПУ и уголовный розыск, и только в крайнем случае оказывать указанным органам помощь, когда они не могут справиться своим аппаратом или когда им удобнее действовать через постороннее лицо, а не через своего сотрудника». Арест не уполномоченного соответствующими органами «взяткодателя», предупредил губком, может привести к наказанию в виде лишения свободы на срок до трёх лет³.

В целях недопущения обратного приёма уволенных по чистке, а также для проверки вновь принимаемых на службу с конца 1923 г. устанавливался порядок, по которому заведующие отделами учреждений в течение двух недель с момента поступления заявления о приёме на работу от соискателя вакансии были обязаны заручиться отзывом от местного ГО ГПУ. При этом запросы сохранялись в полной тайне, а вся переписка по личному составу проходила по секретным журналам и только через членов РКП(б)¹. Стандартная форма справки о благонадёжности выглядела следующим образом: «Сообщаем, что к приёму на службу т. (имярек) во вверенный Вам аппарат препятствий со стороны ГО ГПУ не встречается».

Советская высшая школа также не избежала политики «оздоровления», проводившейся партийно-чекистскими органами в первой половине 1920-х гг. Политбюро ЦК РКП(б) 4 июня 1921 г. постановило создать комиссию (от ВЧК – И.С. Уншлихт или В.Р. Менжинский, от Народного комиссариата просвещения – Е.А. Преображенский, от ЦК – В.М. Михайлов), в задачу которой входил сбор материала о «контрреволюционных буржуазных элементах» в студенчестве и разработка комплекса мер систематической борьбы с ними². Сиббюро ЦК РКП(б) позаботилось о создании такой комиссии ещё раньше, 22 марта 1921 г., поручив ей наметить план регистрации студентов высших учебных заведений «в целях уловления белогвардейщины»³. Местные органы ЧК усердно приступили к реализации этого замысла.

Как на яркий пример чекистского рвения в исполнении партийных директив сошлёмся на намерение Полномочного представительства ВЧК по Сибири обязать всех преподавателей и курсантов сибирской Высшей военной школы (ВВШ) заполнить анкеты, предназначенные для лиц, служивших в белой армии. В анкете, в частности, содержались такие пункты: «Причина, побудившая служить в белой армии», «Участие в боях против Красной армии, где и когда», «Была ли часть, в коей служил, на подавлении восстаний, где и когда», «Родственники, служившие в белой армии (указать, где находятся)» и т.д.

Крайне возмущённый таким анкетированием, военный комиссар ВВШ А. Кучкин 19 апреля 1921 г. обратился с заявлением в Сибирское бюро ЦК РКП(б), где сообщил, что в школе находится 80-90% курсантов, не служивших в белой армии, но и они обязаны заполнить анкету, тратя время и бумагу, подыскивая поручителей. «Я считаю это проявлением или высшей формы бюрократизма,– резюмировал А. Кучкин,– или халатного отношения, граничащего с преступлением, к делу», а потому просил бы Сиббюро ЦК «соответствующим образом реагировать на членов РКП в Сибчека»¹. Управление делами Сибирского бюро ЦК РКП(б) немедленно отозвалось на этот протест телеграммой в адрес Кучкина, потребовав безоговорочно подчиниться распоряжениям ВЧК. Незадачливый военком уже на следующий день, 20 апреля, направил Сибирскому партцентру ещё одно послание, в котором, «ввиду информации и разъяснений, сделанных…зам[естителем] т. Павлуновского (т. Ошмариным)», просил считать предыдущее заявление ошибкой².

По всей вероятности, чистка вузов, как и все другие кампании, в известный момент достигнув апогея, затем постепенно ослабевала, с тем чтобы через какое-то время возобновиться с прежним размахом. В Сибири к вопросу о политическом состоянии региональной высшей школы вернулись в конце 1922 г., по получении из Москвы циркуляра ГПУ об «освобождении» университетов от бывших белых офицеров. На закрытом заседании 19 декабря, заслушав доклад руководителей Сибирского отдела народного образования (Сибнаробраза) и ПП ГПУ по Сибири о ситуации в студенческой среде, Сиббюро ЦК РКП(б) решило возобновить деятельность объединённой комиссии, предложив ей в двухмесячный срок проверить состав студентов томских вузов, «изъяв оттуда постепенно всех активных бывших офицеров и юнкеров белой армии»; кроме того, комиссии надлежало пересмотреть профессорский корпус и подготовить список подлежащих «изъятию и замещению»¹ .

По распоряжению Сиббюро ЦК в феврале 1923 г. в Томск на место начальника ГО ГПУ был командирован для проведения вышеупомянутой акции М.А. Филатов, который до этого занимал должность начальника Новониколаевского ГО ГПУ. Мотивом перемещения, объяснял Учётно-распределительному отделу ЦК РКП(б) заместитель заведующего орготделом Сиббюро Петропавловский, было то, что «в г. Томске как в университетском городе требуется более развитой товарищ»².

С приездом Филатова работа по регистрации и отсеву «неблагонадёжных элементов» закипела. Очевидно, «развитой товарищ» показал такие образцы махровой полицейщины, что вызвал резкое негодование среди учащихся. Во всяком случае, в марте 1923 г. произошло открытое выступление томских студентов против творимого произвола, однако, по ходатайству ПП ГПУ по Сибири и постановлению Сиббюро ЦК к наиболее активным участникам этого выступления была применена высылка в административном порядке. Тогда же был ликвидирован Центральный демократический студенческий комитет, лидеры которого также подверглись высылке³.

Тем не менее, чрезмерность принятых драконовских мер оказалась настолько очевидна, что даже Томский губком РКП(б), констатируя наличие в вузах города «нервной обстановки», вынужден был одёрнуть Филатова, порекомендовав ему относиться к заявлениям «неблагонадёжных элементов» «более внимательно»⁴. В апреле 1923 г. по почину Сибнаробраза и с согласия Сиббюро ЦК была учреждена Сибирская комиссия для рассмотрения жалоб на неправильные действия местных комиссий по проверке бывших белых офицеров,

обучающихся в высших учебных заведениях¹. На известных нам четырёх заседаниях данной комиссии в июне-августе 1923 г. было изучено 226 жалоб исключённых из вузов в ходе чистки студентов. После ознакомления с обстоятельствами исключений, члены Сибкомиссии постановили: «восстановить в правах студента» – 10 чел., «условно восстановить в правах студента до разрешения вопроса о снятии с особого учёта» – 13 чел.; апелляции остальных 203 чел. оставить без последствий².

Кроме Томска, в течение 1923 г. комиссии по «очистке» вузов в составе представителей губкомов, губОНО и ГО ГПУ, трудились в Иркутске и Красноярске ³.

Чёткие следы директивного доминирования партийной олигархии обнаруживаются и в документах, касающихся «нейтрализации» церковной оппозиции. Отдельные упоминания о борьбе с сектантством, всегда вызывавшим большие подозрения у советского режима, относятся к концу 1920 г. Так, Алтайский губком РКП(б) 28 ноября издал секретный циркуляр о необходимости пресечения движения евангелистов и адвентистов, руководствуясь которым, Змеиногорский уком РКП(б) 7 декабря постановил затребовать от волостных партийных бюро списки организаций сектантов, а политбюро (уездные подразделения ЧК до начала 1922 г.) – «организаторов изъять с мест по выяснении»⁴.

Весной 1922 г. начинается кампания по изъятию церковных ценностей, которая, по официальной версии, являлась частью акции по сбору средств в пользу голодающих. 4 апреля Сиббюро ЦК РКП(б) приняло решение организовать, для общего руководства этой работой, секретные Сибирскую и губернские тройки под эгидой парткомов и с участием губотделов ГПУ. Уполномоченным по ведению церковной политики в Сибири Сиббюро 4 мая 1922 г. назначило И.П. Павлуновского¹.

В связи с процессом по делу об антисоветской деятельности патриарха Русской православной церкви Тихона Сибирский партийный центр 14 марта 1923 г., в соответствии с телеграммой ЦК РКП(б) от 11 марта, обязал губкомы провести широкую агитационную кампанию, а И.П. Павлуновского – «дать директивы по своей линии»². О том, какого свойства могли быть эти директивы, узнаём из решения закрытого заседания бюро Алтайского губкома РКП(б), состоявшегося того же 14 марта. Члены бюро дали указание начальнику ГО ГПУ «добиться осуждения со стороны духовенства контрреволюционных действий патриарха Тихона»³.

Хотя способы привлечения священнослужителей на сторону Советской власти в документе не оговаривались, мы имеем возможность предположить, как это делалось. Некоторый свет на технологию вербовки церковного клира проливает заключение от 10 декабря 1923 г. по делу №290/1112, присланному из Енисейского ГО ГПУ в Секретный отдел (СО) ПП ГПУ по Сибири. Дело было возбуждено в отношении священника А.И. Воскресенского по обвинению его в «распространении ложных слухов с целью подрыва авторитета органов ГПУ». «Ложные слухи» заключались в том, что Воскресенский в частных разговорах утверждал, будто ГПУ «хочет…заставить молиться Богу за врагов церкви, т.е. Соввласть», а он, Воскресенский, «молится и будет молиться за патриарха Тихона». «Принимая во внимание, – указывал в «Заключении» уполномоченный СО ПП ГПУ по Сибири П.М. Кузьмин, – что имеющийся в деле обвинительный материал не может служить для предания суду Воскресенского, но устанавливает, что он является элементом общественно-опасным – ПОЛАГАЛ БЫ: …дело №290/1112 выслать в СО ОГПУ на предмет возбуждения ходатайства перед особой Комиссией при НКВД о высылке Воскресенского из пределов Енисейской губернии без права въезда в таковую»¹.

С середины 1923 г. в коммунистической церковной политике произошла тактическая корректировка. 16 июля Сиббюро ЦК РКП(б) выпустило секретный циркуляр, в котором настаивало на прекращении репрессий в отношении сектантских организаций и рекомендовало «не препятствовать регистрации сектантских общин, давая возможность им легализоваться, чтобы они находились в поле нашего зрения». Центр внимания парторганизаций и органов ГПУ следовало теперь переместить на внутреннее разложение общин, подрыв их идейного влияния, «раздробление на отдельные группы и обострение внутренней борьбы в самом сектантстве»². Конференция начальников ГО ГПУ, линейных отделений Окружного транспортного отдела (ЛООКТО) ГПУ, особых отделов (ОО) и отделений ГПУ по Сибири 20 июля 1923 г. подтвердило своё согласие с тем, что «политика репрессий к сектам недопустима»³. В то же время чекисты должны были принять к сведению и исполнению мнение Сиббюро, согласно которому строительство альтернативной просоветской «Живой Церкви» оказывалось «нецелесообразным», отвлекающим силы от борьбы с сектантством⁴.

Отказ от текущего строительства «Живой Церкви» отнюдь не означал отказа от самой идеи формирования советизированной церковной иерархии и тем более оставления на поругание врагов уже существовавших «живоцерковных» организаций. Так, на заседании президиума Иркутского губкома РКП(б) 26 августа 1923 г. слушался вопрос «О поведении попов и монархистов на общих собраниях верующих». Выяснилось, что лица, обозначенные в повестке дня как «попы и монархисты», на этих собраниях во всеуслышание заявляют, что «Живая Церковь» есть вымысел большевиков, что они не могут признать Советскую власть властью от Бога и по адресу власти “отпускают эпитеты: «сволочь», «мерзавцы» и проч.”. Заседание постановило: «Считать необходимым произвести изъятие всего черносотенного элемента, как духовенства, так и мирян; в первую очередь выступающих на собраниях»¹. Тот же президиум губкома в ноябре 1923 г., выслушав доклад представителя ГПУ о группе тихоновцев в количестве 5 чел., которые письменно отказались признать управление «Живой Церкви» и призвали живоцерковников признать главой Русской Православной Церкви патриарха Тихона, квалифицировал действия группы тихоновцев как контрреволюционные и предложил членов группы «подвергнуть заключению при ГПУ»².

Согласуя свою тактическую платформу с позицией в церковном вопросе Сибирского бюро ЦК РКП(б), ПП ГПУ по Сибири 28 июня и 1 августа 1923 г. направило всем начальникам сибирских губотделов ГПУ совершенно секретные почто-телеграммы. Документы, в частности, предусматривали «постановку самого серьёзного осведомления» через вербовку доносчиков не только в верхушечных слоях верующих, но и в низовых сектантских ячейках. В отношении ведущих контрреволюционную агитацию проповедников предлагалось принимать «соответствующие меры». Кроме того, предписывалось установить «тщательную и осторожную перлюстрацию корреспонденции всех общин и их руководителей», а также взять сектантов на учёт. В целом же рекомендовалось «быть крайне осторожными, соблюдая известный такт в подходе к сектантству, отнюдь не загоняя последнее в подполье, как это имеет место»³.

Какого рода «тактичность» требовалась чекистам в отношениях с верующими, наглядно продемонстрировал президиум Минусинского укома РКП(б). На одном из своих заседаний он дал распоряжение уполномоченному ГО ГПУ после проведения санкционированного диспута на религиозную тему, на котором была «гарантирована свобода слова и неприкосновенность личности всем желающим выступать», незамедлительно «приступить к проведению в жизнь решительных мер»¹.

На местах в конце октября 1923 г. стали создаваться комиссии по «изучению» сектантского движения в губерниях (в откровенной партийной лексике - тройки по борьбе с сектантством). Их членами становились представители парткома, исполкома и ГО ГПУ². Примером инструкции для такой комиссии может служить постановление, подготовленное в агитационно-пропагандистском отделе Енисейского губернского комитета РКП(б). «Заседания тройки, – указывалось в постановлении, – проводятся по мере надобности, но не реже одного раза в месяц. Вся работа тройки проводится аппаратом ГПУ и агитпропа губкома». На представителя губотдела Госполитуправления возлагалась «разработка материалов организационного характера и их подготовка для комиссии в целом», на заведующего агитпропом – агитационно-пропагандистских материалов и мероприятий, на представителя губисполкома – административный надзор, связь с прокуратурой, контроль за судебными органами. По организационной линии имелось в виду собрать все сведения о сектантстве в губернии, разработать схему организаций сектантского движения, отобрать факты, дискредитирующие верующих, установить порядок информации Сиббюро ЦК РКП(б) и уездных парткомитетов, сформировать план согласованной работы укомов РКП(б) и уполномоченных ГО ГПУ³ .

Директивное главенство партийной элиты над службами политической полиции нашло своё выражение и в инспирировании ряда «о б р а з ц о в ы х», по выражению В.И. Ленина¹, судебных процессов против подлинных или мнимых противников Советской власти. В их числе могут быть названы судебные разбирательства по делам группы членов ЦК ПСР летом 1922 г., «Казачьей рады» летом-осенью 1922 г., Незнамовско-Базаровской контрреволюционной организации весной 1923 г., уже упоминавшегося патриарха Тихона летом 1923 г., Киевского областного центра действий весной 1924 г. и др. Все эти неправедные судилища, основанные на сфабрикованном следствием материале, преследовали сугубо политические цели и, вместо выяснения истины, были изначально сориентированы на её сокрытие.

Оставаясь в границах избранной нами темы и не желая перегружать повествования избыточной фактологией, кратко остановимся на скрытых от постороннего глаза внутренних пружинах одного лишь Незнамовско-Базаровского дела, тем более что в публикациях последнего времени это историческое событие никак не затрагивалось.

Прежде всего отметим глубокую обоюдную заинтересованность провинциального партийного и чекистского руководства в «обнаружении и разоблачении» контрреволюционного подполья. Это и неудивительно - проведение такой акции давало прекрасную возможность решить одновременно две задачи: превентивно устрашить уцелевшую оппозицию в Сибири и получить благодарность центра за ревностное исполнение службы. Очевидно, мысль поставить громкий судебный спектакль первоначально зародилась в недрах сибирского ГПУ, которому как нельзя кстати летом 1922 г. подвернулась под руку небольшая группка политических авантюристов во главе с Незнамовым и Базаровым, не имевшая ни ясной цели, ни средств, ни организации, но зато ловко пускавшая пыль в глаза доверчивой публике. Грозные речи кукольных

«заговорщиков», многозначительные намёки и умолчания вовлекли в их тенета немало простодушных обывателей. Задача Госполитуправления свелась лишь к «изъятию» «злостных подстрекателей» и всех когда-либо соприкасавшихся с ними лиц, – а таковых оказалось около 200 чел. (по других сведениям – до 500 чел.), – и приготовлению правдоподобной легенды о разветвлённом вооружённом заговоре, угрожающем устоям Советской власти. В течение примерно полугода в стенах губотделов и ПП ГПУ по Сибири был состряпан незатейливый сценарий и распределены роли в предстоящем судебном фарсе.

На закрытом заседании Сиббюро ЦК РКП(б) 5 января 1923 г. член Сибирского отделения Верховного трибунала уведомил партийных лидеров о том, что в производство Сиботделения поступает из ПП ГПУ по Сибири дело о контрреволюционной организации Незнамова-Базарова. Так как процесс, заявил выступавший, имеет «громадное политическое значение», требуются «соответствующие указания» Сибирского партцентра. Исходя из этого, Сибирское бюро ЦК РКП(б) создало специальную комиссию «для разработки вопросов политического характера означенного процесса и для освещения их в прессе» из представителей Сиббюро, ПП ГПУ по Сибири, Сиботделения Верхтриба и Сибпрокуратуры¹. Затем высший партийный орган Сибири назначил обвинителей – Алимова (Сибпрокурор), Темкина (председателя Сибцентросоюза), Чудинова (заведующий Сибнаробразом) и Березовского (председатель Военно-кооперативного управления Сибири) – и доверил их непосредственному наблюдению завершение следствия по делу². Определив датой судебного разбирательства 21 апреля, Сиббюро распорядилось «процесс не тянуть, а окончить его по возможности скорее», развернуть в печати необходимую сопроводительную кампанию и обеспечить явку рабочих на открытые судебные заседа-

ния¹.

Процесс, проходивший с 21 апреля по 17 мая 1923 г., выявил целый «букет» грубейших нарушений процедуры предварительного дознания, допущенных следователями ПП ГПУ по Сибири. Невзирая на поистине героические усилия членов суда не замечать многочисленных вопиющих подлогов, подтасовок и передержек в обвинительных материалах, пришлось из 95 участников «заговора» 20 чел. освободить из-под стражи за отсутствием состава преступления и ещё 12 отпустить затем по амнистии. Сибпрокурор Алимов вынужден был публично признать, что «в деле нет никаких документальных данных», а «материал судебного следствия представляет собой показания самих подсудимых»². Тем не менее, выполняя партийные директивы и спасая реноме чекистов, суд приговорил 30 чел. к различным срокам, – от 1 года до 10 лет, – тюремного заключения по «каучуковым» статьям 68 (укрывательство и пособничество) и 89 (недонесение властям), а 33 чел. – к высшей мере наказания. Приговор оказался настолько неадекватен добытым фактам, что уголовно-кассационная коллегия Верховного Суда сумела утвердить смертную казнь только в отношении 22 осуждённых³, что, впрочем, совсем не означает действительной виновности этих людей, а лишь иллюстрирует «революционную целесообразность» советского правосудия.

С подачи партийных вождей⁴ Госполитуправление организовало летом-осенью 1922 г. принудительную высылку за пределы Советской России несколько сотен видных отечественных деятелей в области философии, истории, экономики, правоведения, социологии и т.д.⁵

Приложило к этой неприглядной акции свою руку и Сиббюро ЦК РКП(б). На заседании 10 октября 1922 г. оно предложило ПП ГПУ по Сибири «ознакомиться с сибирской профессурой на предмет высылки [за границу] наиболее причастных к контрреволюции»¹.

Тот же принцип директивного доминирования партийной элиты неуклонно соблюдался и в других случаях: при проведении продналоговой кампании 1921/22 гг., в борьбе с белым бандитизмом весной-летом 1922 г., с пьянством и тайным винокурением весной 1923 г., с крестьянскими восстаниями и рабочими забастовками, когда бы они ни происходили². Таким образом, операции ЧК/ГПУ первой половины 1920-х гг., являлись ли они долговременными или носили эпизодический характер, проводились под эгидой руководства комитетов РКП(б) при их распорядительном, координирующем и мобилизующем участии. Это главенство партийной олигархии, как общее правило, нигде и никем не оспаривалось и не подвергалось сомнению, а воспринималось, как непреложный порядок вещей.

Регулирование исполнительными учреждениями РКП(б) оперативной работы ЧК/ГПУ строилось на базе ряда правительственных документов, одним из которых являлось постановление Совета Рабоче-Крестьянской Обороны от 14 декабря 1918 г. Оно предоставляло право губернским и городским комитетам РКП(б) участвовать в следствии по делам арестованных чрезвычайными комиссиями граждан, а также право освобождать из-под ареста тех, за кого дали письменное поручительство два члена губкома или горкома РКП(б)³. В дальнейшем эти полномочия были значительно расширены и достигли крайних пределов, когда руководящие верхушки партийных комитетов получили возможность по своему произволению избирать и назначать судебно-следственные действия в отношении тех или иных лиц. Президиумы (бюро) парткомов стали отдавать органам госбезопасности распоряжения о возбуждении либо прекращении уголовных дел, об установлении негласного надзора за неблагонадёжными элементами, об аресте либо освобождении из-под ареста, о произведении административной высылки, о приведении в исполнение или отмене высшей меры наказания¹.

Обширный эмпирический материал, доказывающий справедливость высказанных нами утверждений, содержится как в опубликованных, так и в неизвестных до сих пор широкой публике документах. Приведём лишь отдельные сведения. На объединённом заседании Политбюро и Оргбюро ЦК РКП(б) 19 июля 1919 г. Всероссийской Чрезвычайной комиссии было поручено «в быстрейший срок» разгрузить переполненные концентрационные лагеря². Летом-осенью 1919 г. известный пролетарский писатель М. Горький обратился с негодующими письмами к лидерам РКП(б) по поводу массовых арестов деятелей науки, ранее принадлежавших к Партии конституционных демократов (КДП). «На мой взгляд, – писал он Г.Е. Зиновьеву, – аресты учёных не могут быть оправданы никакими соображениями политики, если не подразумевать под ними безумный и животный страх за целость шкуры тех людей, которые производят аресты...» Политбюро ЦК РКП(б) 11 сентября 1919 г.. обсудив эту проблему, постановило: «Предложить т. Дзержинскому, Бухарину и Каменеву пересмотреть совместно списки и дела арестованных во время последних массовых арестов. Разногласия по вопросу об освобождении тех или других арестов[банных] вносить в ЦК»³.

6 ноября 1919 г. Политбюро одобрило предложение Ф.Э. Дзержинского применить объявленную ВЦИК амнистию к арестованным по подозрению в измене работникам Полевого штаба Реввоенсовета Республики. В конце февраля 1920 г. рабочий орган ЦК объявил, что члены меньшинства Партии социалистов-революционеров «не подлежат аресту», а заключение под стражу ответственных кооператоров должно производиться «с большой осторожностью»¹. Позднее, в середине июня, вопрос об освобождении левых эсеров Политбюро передало на усмотрение ВЧК².

Следующий, 1921-й, год был отмечен столь же постоянным вниманием руководящих учреждений РКП(б) к оперативной деятельности чекистов. В письме И.В. Сталину и всем членам Политбюро ЦК 26 августа В.И. Ленин рекомендовал постановлением ВЦИК распустить подпавший под влияние антибольшевистских элементов Всероссийский комитет помощи голодающим (Помгол) «за нежелание работать», а его членов – подвергнуть репрессиям: С.Н. Прокоповича арестовать за «противоправительственные речи», остальных же «выслать из Москвы, разместив по одному в уездных городах по возможности без железных дорог, под надзор»³. Буквально на следующий день, 27 августа, Политбюро, следуя ленинскому наказу, дало предписание И.С. Уншлихту «сегодня же с максимальной быстротой арестовать Прокоповича и всех без изъятия членов (не-коммунистов) Комитета...»⁴.

Живейшее участие В.И. Ленин и Политбюро приняли в судьбе бывшего меньшевика профессора истории Н.А. Рожкова. Этот деятель меньшевизма был арестован ЧК в феврале 1921 г. На допросе он заявил, что хотя и разделяет мнение о неизбежной гибели Советской власти, но не желает принимать участия в политической борьбе и намерен выйти из меньшевистской партии

(РСДРП). В связи с этим Петроградская губернская чрезвычайная комиссия поставила вопрос о его освобождении. В дело 31 мая 1921 г. вмешалось Политбюро, постановив Рожкова не освобождать. Тем не менее, ввиду отсутствия видимой угрозы режиму со стороны идейно разоружившегося оппозиционера президиум ВЧК своим решением выпустил его на свободу. В.И. Ленин, узнав об этом своеволии чекистов, выразил Г.Е. Зиновьеву неудовольствие, заметив, что «кроме вреда от такой политики ничего не будет»¹.

Тяжёлое бремя государственных забот, а затем и первый приступ болезни помешали вождю партии по-своему распорядиться участью Рожкова. Едва оправившись от недуга, осенью 1922 г. Ленин вспомнил об этом. Он был крайне раздосадован, когда выяснил, что Политбюро, отдав 26 октября 1922 г. указание об административной высылке профессора Рожкова, 7 декабря дезавуировало своё решение, постановив напечатать в газете «Известия» заявление Рожкова о выходе из РСДРП. Разочарованный Владимир Ильич в письмах Г.Е. Зиновьеву и И.В. Сталину потребовал вторичного пересмотра решения Политбюро ЦК РКП(б). 14 декабря 1922 г. Политбюро вернулось к решению от 26 октября и постановило выслать Рожкова в Псков, предупредив его, что в случае первого же антисоветского выступления он будет выдворен из России². В тот же день секретарь Совнаркома Л.А. Фотиева сделала в дневнике дежурных секретарей запись, относящуюся к Ленину: «Был очень доволен, узнав о решении Политбюро о Рожкове, смеялся и сказал, что это очень хорошая новость»³.

Что касается других лидеров РСДРП, оказавшихся в 1921 г. в тюремной камере, то их участь также предрешалась узким кругом партийной элиты РКП(б). Так, Политбюро ЦК 1 декабря поручило ВЧК рассмотреть и внести предложение о допустимости освобождения Ф.И. Дана (Гурвича), В. Ежова (С.О. Цедербаума) и некоторых других видных меньшевиков с последующей их отправкой «в какой-нибудь отдалённый непролетарский район для занятия какой-нибудь должности по их специальности». Президиум Всероссийской Чрезвычайной комиссии 17 декабря вынес требуемое постановление, определив Дану, Ежову и остальным 2-годичную ссылку¹.

Практически ничем не отличался от вышеприведённого набор экстраординарных прав, которыми располагали периферийные парткомитеты. Например, много забот доставила сибирским партийным и советским властям огромная масса арестантов, оказавшихся в тюрьмах и концентрационных лагерях в связи с ликвидацией крестьянских выступлений в начале 1921 г. в Омской и Алтайской губерниях. По совету полномочного представителя ВЧК по Сибири И.П, Павлуновского Сиббюро ЦК РКП(б) 25 марта распорядилось использовать около 3 тыс. заключённых на работах в Анжеро-Судженских и Черемховских угольных копях². Вскоре, однако, выяснилось, что значительная часть содержавшихся под стражей задержана совершенно необоснованно. Поэтому 2 и 5 апреля Сибирское бюро предложило отпустить на свободу 200 чел. «случайно арестованных» в ходе подавления Ишимского мятежа, в отношении же других категорий постановило: рядовых повстанцев «персонально пересмотреть и маловиновных отпустить», наложив условные наказания, а «определённо замешанных в руководстве восстанием» оставить в заключении. Затем, на заседании 26 апреля 1921 г. Сиббюро приняло решение провести первомайскую амнистию и, наконец, 27 июля постановило создать губернские тройки в составе представителей губЧК, губотделов юстиции и отделов управления губисполкомов для интенсивной разгрузки переполненных концентрационных лагерей³.

В то же время руководством партийных комитетов давались периодические санкции на аресты участников непримиримой политической оппозиции. Сиббюро ЦК РКП(б) 11 января 1921 г., заслушав сообщение ответработника ЧК о контрреволюционной деятельности анархистов среди красноармейцев Омского гарнизона, предложило «кончить с легальным существованием этой группы и других опасных групп Сибири»¹. Президиум Иркутского губкома 19 марта того же года постановил, в связи с ростом антиправительственной агитации в Черемховском районе, изъять оттуда «всех, вносящих возбуждение в массы»². 11 октября 1922 г. президиум Бийского укома дал указание немедленно арестовать членов Конституционно-демократической, Народно-социалистической партий и Партии социалистов-революционеров, агитировавших против сбора натурналога³. В целях борьбы с усилившимся бандитизмом президиум Енисейского губкома 8 мая 1923 г. поручил ГО ГПУ применять «к вполне установленным пособникам бандитов» выселение со всем семейством в другие районы⁴.

В ситуациях, когда по каким-либо причинам арест или публичный судебный процесс в отношении участников политической оппозиции оказывались нецелесообразными, комитеты РКП(б) вносили коррективы в намерения и действия карательных органов. Так, президиум Алтайского губкома, найдя, что собранного чекистами материала о работе на территории губернии ПСР и РСДРП недостаточно для ликвидации их подпольных организаций, 21 апреля 1921 г. рекомендовал производить аресты эсеров и меньшевиков «по мере надобности и в зависимости от обстоятельств»⁵.

Ещё одним примером эксплуатации парткомитетами экстраординарных прав может служить вмешательство президиума Новониколаевского губкома в затруднительное положение, в которое попал губернский суд. Весной 1923 г. из

ГО ГПУ в его производство было передано дело по обвинению местных меньшевиков в распространении контрреволюционной литературы. Деликатность положения заключалась в том, что в деле отсутствовали серьёзные улики против привлечённых к ответственности лиц и, кроме того, один из подозреваемых сообщил следствию, что найденную у него литературу он получил от коммуниста, о чём собирался во всеуслышание заявить на процессе. Ввиду этого, с точки зрения судебных властей, дело могло принять «нежелательный оборот» во время открытых слушаний. Президиум губкома постановил дела в суд не передавать, а предложить губотделу ГПУ дать ему ход в административном порядке, то есть ограничиться высылкой задержанных меньшевиков¹.

Если для публичного «разоблачения» идейных противников большевистского режима партийные руководители всё-таки иногда прибегали к услугам советского судопроизводства, то в отношении всякого рода малозначительных фигур, совершивших мелкие правонарушения, не затруднялись в выборе мер пресечения. Так, президиум Иркутского губкома, получив от ГО ГПУ информацию о том, что некий М.А. Левин своей спекулятивной деятельностью вызывает возмущение рабочих, счёл необходимым выслать означенного Левина из пределов губернии «куда-либо на север Европейской России, как элемент социально-опасный»².

Попутно заметим, что поскольку Сибирь и в первой половине 1920-х гг. XX в. сохраняла своё значение, как традиционное место ссылки, региональные партийные и карательные органы прилагали все силы для того, чтобы воспрепятствовать чрезмерной концентрации в губернских городах лиц, преступивших советские законы. «Все нач[альники] ГПУ, – извещал в сентябре 1923 г. секретаря ЦК И.В. Сталина секретарь Сиббюро ЦК С.В. Косиор, – жалуются на ссыльных. Московская комиссия требует их оставления в Красноярске и Томске, а присутствие ссыльных нервирует ГПУ, и «начи» уверяют о громадной опасности...»¹. Тогда же Сиббюро через посредство Центрального Комитета партии обратилось с просьбой в комиссию ВЦИК не указывать районы ссылки для выдворяемых из центра в Сибирь, а предоставить их распределение по территории региона Полномочному представительству ГПУ². Не дожидаясь ответа из столицы, Сибирское бюро 27 октября постановило произвести высылку из губернских городов ссыльных контрреволюционеров, поступивших из Европейской России. По поводу оставления отдельных элементов ПП ГПУ предлагалось договариваться с секретарями соответствующих губкомов. «Настоящее постановление, – указывалось в документе, – сообщить ЦК РКП и по линии ГПУ в Гос[ударственное] Упр[авление] Респ[ублики]»³.

В начале ноября 1923 г. поступила директива Центрального Комитета за подписью И.В. Сталина. Столичные власти, в принципе не возражая против перераспределения ссыльно-поселенцев местными органами по своему усмотрению, просили оставить за ГПУ право «в отдельных случаях, обусловливаемых агентурно-оперативной или политической необходимостью», самостоятельно определять место ссылки⁴. Таким образом, Сиббюро своим постановлением предугадало пожелание Москвы.

Довольно часто в провинции требовалось вмешательство партийных учреждений в действия политической охраны, направленные против буржуазных специалистов различного профиля. Устраняя это вредное явление, получившее название «спецеедство», Сиббюро ЦК РКП(б) только в июле 1921 г. вынуждено было трижды прибегнуть к мерам «умиротворения» «рыцарей плаща и кинжала». В первом случае Сибирское представительство ЦК потребовало немедленных объяснений в связи с арестом Омской районной транспортной (РТ) ЧК

инженера Савчик, командированного Сибпромбюро для выполнения хозяйственных заданий. В другом Сибпартцентр отменил распоряжение Енисейского губкома об аресте за пьянство военных работников Минусинска. В третьем случае обнаружилось, что на Кемеровских рудниках политбюро производило необоснованные и частые аресты специалистов. Сиббюро поручило ПП ВЧК по Сибири разобраться с этим вопросом, а заодно пересмотреть состав политбюро с точки зрения соответствия сотрудников ЧК занимаемой должности¹. «С момента ликвидации политбюро, – сетовал в марте 1922 г. уполномоченный, – наша работа проходит в неопределённых рамках, есть масса запросов и заявлений, имеющих характер прежней работы политбюро, но зная, что наши функции во много сокращены, и поэтому не знаем настоящего положения вещей». «Крестьяне, – добавлял он мимоходом, – очень жалеют, что политбюро упразднено и что наши функции сокращены»².

«Спецеедство» чекистов давало о себе знать и в 1922 г. Например, в сентябре Томским ГО ГПУ был взят под стражу управляющий Анжерскими копями инженер Крачевский за «контрреволюционные действия в 1918 г.». Сиббюро ЦК РКП(б) 18 сентября предложило Томскому губкому принять меры к освобождению Крачевского; И.П. Павлуновский получил указание объяснить руководителям ГО ГПУ недопустимость ареста спецов «без предварительного согласования с вышестоящими органами»³.

Логическим итогом узурпации коммунистической элитой судебных полномочий явилось распространение сложившегося порядка партийного санкционирования судебно-следственных действий и в отношении членов самой РКП(б). Такая привилегия была вручена парткомам секретным циркуляром ЦК РКП(б) №153 от 7 мая 1921 г. за подписью секретаря ЦК В.М. Молотова и затем объявлена «для сведения и руководства» приказом по ВЧК за №193 от 5 июля того же года¹. Согласно циркуляра, судебно-следственные учреждения Республики были обязаны 1)при возбуждении уголовных дел против коммунистов извещать комитеты РКП(б) в течение 24-х часов; 2)в тот же суточный срок тем же инстанциям сообщать о произведённом аресте членов партии; 3)по просьбе комитетов осведомлять их о характере и содержании дел против партийцев, причём дела секретные доводить лишь до сведения секретарей и президиумов (бюро) комитетов; 4)освобождать членов РКП(б) от ареста в случае представления за них поручительства с предварительной санкцией губкома. 5-й пункт циркуляра объявлял, что «мнение комитета о направлении и судебном решении по делу есть партийная директива работникам коммунистам судебно-следственного учреждения»².

Следует заметить, что, судя по архивным документам, партийные органы ещё до появления циркуляра от 7 мая 1921 г. пытались самостоятельно оформить описанные выше полномочия. Так, на заседании Омского губбюро РКП(б) 25 октября 1920 г. было принято следующее постановление: «Предложить Омгубчека все дела о членах партии предварительно сообщать губкому. Решения о членах партии без осведомления о них предварительно губкома партии не приводить в исполнение»³. 20 марта 1921 г. пленум Алтайского губернского комитета РКП(б) дал губЧК указание сделать разъяснение всем политбюро о недопустимости арестов сельских коммунистов, самовольно творящих расправу над кулаками, без ведома и согласия уездных парткомитетов⁴.

Введение в действие молотовского циркуляра узаконило стихийно сло-

жившуюся практику и даже придало ей некоторый добавочный импульс. Кое-где парткомитеты внесли дополнения к директиве ЦК. Например, президиум Иркутского губкома РКП(б) 14 мая 1921 г. потребовал от губЧК всякий раз командировать в качестве ответственного руководителя на обыски и аресты членов партии непременно коммуниста, обязав его предъявлять арестуемому вместе с ордером свой партийный билет¹.

Особенно рьяно на местах принялись применять 4-й пункт циркуляра, позволявший брать на поруки проштрафившихся членов РКП(б), вне зависимости от тяжести их вины. Приведём лишь три наиболее ярких примера. Президиум Канского укома 20 августа 1921 г. распорядился освободить волостных ответработников З. Теслю и Н. Васильченко, содержавшихся под стражей по подозрению в организации убийства пяти местных жителей, под поручительство партийцев². В начале декабря 1921 г. Сиббюро ЦК РКП(б) сочло возможным передать на поруки товарищей по партии некоего Подпорина, которого Омская губЧК приговорила к расстрелу³, а в конце июня 1922 г. освободило также приговорённого к высшей мере наказания Макарова⁴. Взятие под поручительство, в конце концов, приобрело повсеместно такие масштабы, что ЦК вынужден был несколько раз предостеречь периферийные парторганы от чрезмерного увлечения этой мерой.

В ноябре 1921 г. В.И. Ленин, ознакомившись с циркуляром В.М. Молотова, выразил неудовольствие 4-м и 5-м пунктами документа. По мнению лидера партии и государства, эти пункты были «вредны», а 4-й следовало бы вообще отменить, троекратно умножив и сделав гласной судебную ответственность коммунистов. «Верхом позора и безобразия» назвал позднее Владимир Ильич

массовое укрывательство членов правящей партии от наказания за совершённые ими преступления¹. К оценке 5-го пункта Ленин подошёл более осторожно. В принципе директивный характер «мнений» парткомов вождя революции устраивал, но, во избежание возможных злоупотреблений, он предложил утверждать эти «мнения» в центральных инстанциях².

Большинство Политбюро с сугубой осторожностью отнеслось к ленинской точке зрения. Оно, вероятно, исходило из того, что и впредь в ряде случаев, дабы не ронять авторитета партии в глазах рядовых коммунистов, было бы «политически целесообразно» внесудебными решениями амнистировать совершивших правонарушения членов РКП(б), когда эти правонарушения были допущены из-за «классовой несознательности» или чрезмерного усердия. Поэтому постановление ЦК РКП(б) от 4 января 1922 г., которое должно было устранить выявленные «дефекты» циркуляра от 7 мая 1921 г., на самом деле оказалось его расширенной редакцией. В 4-й пункт было внесено уточнение, несколько усложнявшее взятие арестованных коммунистов на поруки, 5-й внешне претерпел существенное изменение, оставив за парткомами право «сообщать» судебно-следственным органам «те обстоятельства и данные, которые могут иметь значение для освещения дела и личности привлекаемого к следствию или суду коммуниста»³. Однако, такая стыдливая формула нимало не устраняла директивного доминирования комитетов РКП(б) над карательными структурами, поскольку никоим образом не посягала на фундаментальные принципы взаимоотношений правящей партии и государства.

Логическим финалом линии на концентрацию судебно-следственных прерогатив в руках партийной олигархии явилось введение постановлением Оргбюро ЦК РКП(б) от 16 марта 1923 г. особого порядка привлечения к

судебной ответственности секретарей губкомов и обкомов. «Во всех случаях возбуждения уголовного преследования против ответственных секретарей губкомов, – говорилось в постановлении, – судебно-следственные органы обязаны сообщать все имеющиеся материалы по делу губернскому прокурору, который по личном просмотре материалов с своим заключением и не производя по делу никаких следственных действий, обязан ранее чем дать делу законный ход направить таковые материалы и своё заключение прокурору Республики на распоряжение и для согласования с ЦК РКП(б)»¹. С учётом того, что за три месяца до этого совершенно секретным циркуляром ЦК РКП(б) №288(с) от 13 декабря 1922 г. устанавливался порядок, по которому право выдвижения кандидатур на должности губернских прокуроров, а также возбуждения вопроса об их отзыве и перемещении передавалось губкомам РКП(б) по согласованию с ЦК², становится очевидна та необъятная власть, которая сосредоточивалась в руках партийной элиты³.

Полномочия руководителей парткомитетов распространялись и на административно-хозяйственный распорядок ЧК/ГПУ: штатное расписание, должностные оклады, продовольственное и вещевое обеспечение⁴. Эта проблема в первой половине 1920-х гг., ввиду повсеместной экономической разрухи и финансового кризиса, стояла особенно остро. Дабы не быть голословными, приведём выдержки из трёх документов, имеющих разноуровневое происхождение. Первый – письмо председателя ГПУ Украины В.Н. Манцева, который 20 июня 1922 г. жаловался Ф.Э. Дзержинскому: «Сотрудник, особенно семейный, может существовать, только продавая на рынке всё, что имеет. А имеет он очень мало. И потому он находится в состоянии перманентного голодания... Зарегистрирован ряд случаев самоубийств на почве голода и крайнего истощения. Я лично получаю письма от сотрудниц, в которых они пишут, что принуждены заниматься проституцией, чтобы не умереть с голода... Бегство из Чека повальное»¹.

Второй документ, совпадающий с первым в содержательном плане, – двухнедельный (с 15 февраля по 1 марта 1922 г.) доклад старшего агента транспортной чрезвычайной комиссии пристани Новониколаевской начальнику Томской ТЧК. «Ещё укажу, – доносил старший агент (стиль сохраняем. – Г.О.), – на чисто шкурнический вопрос – это продовольствие и прозодежда, первое получается несвоевременно или совсем не получается... безусловно такое явление очень тормозит работу и заставляет сотрудников искать выход самоснабжением..., но более острый вопрос стоит с прозодеждой, обуви и тёплого обмундирования..., сотрудники ходят совершенно раздетыми и разутыми и к снабжению их необходимо принять все меры..., а также необходимо посылать жалованье или аванс...»².

Третий источник – полное грамматических и стилистических ошибок, но зато вполне искреннее, бесхитростное заявление сотрудника линейной транспортной ЧК станции Новониколаевск В. Рателане на имя ближайшего по команде начальника, написанное 9 сентября 1921 г. «Прошу Вас [,] тов. начальник, – писал заявитель, – выдать мне обув[ь] [,] так как я не имею ни сапог (в подлиннике - «сапок». - Г.О.) [,] ни пимов [.] В настоящее время выехать на работу не могу [;] я в чека уже служу второй год [,] и за это время получил одну пару сапог [,] которые сносились. Прошу выдать»³.

Чекистское руководство, сталкиваясь с трудностями материального порядка, тут же спешило заручиться поддержкой со стороны всесильных партийных структур. Заместитель начальника ВЧК И.С. Уншлихт в конце октября 1921 г. просил ЦК РКП(б) оказать воздействие на Народный комиссариат продовольствия, снявший с довольствия московский и местные органы Чрезвычайной комиссии¹. 10 мая 1922 г. он же, но уже в качестве заместителя начальника ГПУ, обратился с письмом к секретарю ЦК РКП(б) И.В. Сталину, где указывал: «Отсутствие финансовых средств ставит в безвыходное положение наших сотрудников и не позволяет вести оперативной работы. [...] Во имя интересов дела ещё раз прошу поставить на ближайшем заседании Политбюро вопрос о дальнейшем существовании Госполитуправления»². В унисон своему заместителю начальник ГПУ Ф.Э. Дзержинский, ссылаясь на уже приведённое выше письмо Манцева и на регулярно звучавшие на заседаниях Оргбюро ЦК РКП(б) доклады о «невозможно тяжёлом положении сотрудников губ[ернских] отд[елов] ГПУ», умолял большевистских лидеров обратить на это положение «серьёзное внимание»³. «У меня сейчас, – писал он И.В. Сталину и всем членам Полит- и Оргбюро ЦК РКП(б) 6 июля 1922 г., – просьба одна – дать указания Наркомфину, Наркомпроду и Наркомвоену, чтобы отпущенное нам по смете госснабжение как продовольственно-вещевое, так и денежное не было фикцией, а было передано нам полностью. Только при этих условиях мы сможем бороться железной рукой с разложением, уменьшить штаты до максимальных пределов, подобрав лучших и выполнить своё задание»⁴.

Отзываясь на призывы о помощи, Политбюро ЦК РКП(б) уже 18 мая 1922 г. специально подчеркнуло необходимость твёрдого и достаточного снабжения учреждений политической охраны всем необходимым¹. Вслед за этим Оргбюро ЦК 9 августа приняло директиву местным парторганизациям об улучшении материального положения чекистов. Обращая внимание губернских комитетов РКП(б) на особое значение органов Госполитуправления в проведении пролетарской диктатуры, Оргбюро потребовало обеспечить сотрудников служб госбезопасности всем необходимым, прежде всего продпайками, денежным довольствием и различными видами коммунальных услуг². Президиумы (бюро) провинциальных парткомов через коммунистические фракции соответствующих исполнительных комитетов Советов позаботились о выполнении указаний центра³.