ЭНЦИКЛОПЕДИЯ УПШ

брату приходили друзья. И каждый раз мне при­ ходилось прерывать процесс и убегать в комнату, плотно прижав горшок к заднице обеими руками. Может быть, из-за этого я начала сбегать из дома? О том, что меня много раз искали с милицией, – я знаю только по рассказам, но помню, как я сидела на стуле напротив отца и повторяла:

– Меня зовут Ирина Борисовна Аристова. Мой папа – Борис Михайлович Аристов. Мой адрес...

Когда мне исполнилось четыре года, мои родите­ ли развелись.

2

Я иногда думаю, какой бы могла быть моя жизнь, если бы я, например, родилась в семье москов­ ского писателя или художника. Или на худой конец – академика. Если бы причина моего рож­ дения была не в шести квадратных метрах жилой площади, а в чем-то еще. Если бы местом моего рождения был не Челябинск, а столица. Но я ро­ дилась в Челябинске. Когда я переехала в Амери­ ку, любопытные американцы часто спрашивали меня – в основном из-за моего акцента – откуда

яродом. Упомянув Челябинск, мне приходилось объяснять, что это индустриальный город, где де­ лают трактора. Чтобы вызвать к этому факту хоть какое-то внимание, мне впоследствии пришлось изменить свою историю, расширив ее и украсив такими фактами, например, что вокруг города возведена высокая стена, как в Китае, потому что именно в Челябинске расположены секретные институты, где производят генетические опыты над людьми, и что туристов туда не пускают. Но правда в том, что хотя я и родилась в Челябинске,

яникогда не жила там достаточно долго для того, чтобы привыкнуть или завести друзей. Короче – город и я были совершенно безынтересны друг другу. Большая часть моего детства прошла на Севере, а потом в Сибири, куда мы переезжали с мамой вслед за моим отчимом.

Возвращаясь к идее об альтернативных родите­ лях, которые бы одевали меня в розовые платья и водили в зоопарк по воскресеньям, или там в Третьяковку, я понимаю, что, возможно, моя жизнь была бы слишком обыкновенной, как у «нормальных людей», и сейчас я бы не нашлась о чем писать, кроме как о поцелуях на ночь и щен­ ках на день рождения. Я бы никогда не жила в Печоре, где на протяжении трех лет моим домом был вагончик на краю света, где зима начинается сразу после того, как она заканчивается. С другой стороны, мне здорово повезло, потому что я уве­ рена, что никто из моих друзей не носил воду из пожарки, чтобы наполнить питьевой водой бак, умывальник и титан. Я уверена, что многие даже не знают, что такое ТИТАН. Если бы я родилась в Москве у нормальных родителей, я бы никог­ да с точностью не смогла сказать, что ужаснее

Ирина Кадикова 151

Я в Челябинске, 1978 г.

отсутствия водопровода может быть только от­ сутствие туалета. После Печоры мне всегда было странно, почему мама ставит мне в пример Зою Космодемьянскую, не учитывая того, что три года подряд я сидела со спущенными штанами на пя­ тидесятиградусном морозе... Но хуже туалета на улице и отсутствия водопровода было рождение моего младшего брата. Мама верила в то, что дети укрепляют семью. Я могу на своем опыте сказать, что это ошибочное убеждение. С того дня, когда

ввагончик принесли моего брата, мой отчим, до того тихий и незаметный, превратился в монстра. Все началось с того, что после окончания второго класса я получила в подарок часы. Бабушка на­ шла их на улице, отремонтировала и прислала мне. Мне удалось их поносить только два дня, по­ тому что утром в субботу мой отчим заметил часы и велел мне их снять. Когда я спросила, почему (я

вто утро подметала ковер в спальне родителей, пока отчим лежал на кровати в ожидании завтра­ ка), то услышала примерно следующее:

– Ты еще вопросы будешь задавать, сопля? Я свои первые часы купил, когда мне было двадцать пять лет! Ты еще ни дня в своей жизни не работала. Я в твои годы колхозом управлял!

Я зачем-то усомнилась в том, что мой отчим управлял колхозом в восемь лет.

– В восемь лет? – спросила я.

Он медленно поднялся с кровати и навис надо мной всей высотой своего метра и восьмидесяти двух сантиметров.

– Ты такая же шлюха, как твоя мать! Я ее с улицы подобрал без трусов. Я вас быстро в Челябинск отправлю пешком, на товарняке.

На протяжении последующих десяти лет моно­ логи варьировались не сильно. Терминология в большинстве своем оставалась прежней, иногда

152 Ирина Кадикова

Мой отчим, Кадиков Марс Гадиевич, мама, Лариса Викторовна, и брат Юра, 1986 г.

шлюха заменялась проституткой, но товарняк всегда оставался товарняком, и всегда присут­ ствовало упоминание о трусах, вернее их отсут­ ствии. Надо сказать, что факт «беструсия» моей мамы выделялся особенно как наиболее важный. Монологи продолжались в среднем от пяти минут (в трезвом состоянии) до двух часов (в пьяном). Причем обвиняемые (в основном я)должныбыли стоять посреди комнаты по стойке «смирно».

Знакомые, которые жили с нами в Сибири и с ко­ торыми я теперь в контакте на «Одноклассниках», часто спрашивают меня, как поживают мои роди­ тели. Мои альтернативные родители живут в Мо­ скве, мы часто друг другу звоним и шлем открытки с днем рождения и Новым годом. Касательно­ моих реальных родителей – мне трудно сказать. Я толь­ ко знаю, что они живут в Челябинске.

3

Меня все-таки отправили на год в Челябинск к бабушке после окончания третьего класса, прав­ да, в нормальном плацкартном вагоне. Бабушка жила в полуторке на ЧТЗ (район Челябинска), где также жил мой старший брат Сергей, мой дед и две курицы, которых бабушка купила мне на день рождения, а позднее сварила, сказав мне, что они улетели с голубями.

Вообще, многие думают, что жить в полуторке вчетвером (да еще с курами) могут только ки­ тайцы, но на самом деле русские тоже могут так жить. Мы жили. Мой дед всегда либо спал, либо отсутствовал. Он просыпался после обеда, когда я приходила из школы, и орал так, чтобы было слышно на кухне:

– Бабушка, кушать!

Бабушка приносила ему куриный суп и салат из помидоров. Мы обедали. Потом дедушка, в одних семейных трусах, шел в ванную бриться, а бабуш­ ка кричала ему в спину:

–Хоть бы внучки постыдился! Надень штаны, старый хрыч!

Дедушка возвращался из ванной и наряжался в коричневый пиджак с орденами. Зимой он так же надевал пальто и серую каракулевую шапку, ко­ торая осталась у него с той поры, когда он служил в охране на ЧТЗ (в данном случае – тракторного завода). Он шел в парк Победы «играть в доми­ но», причем бабушка обычно орала ему вслед:

–Опять водку жрать пошел! Чтобы ты подох, сил моих нет!

Приходил дед поздно вечером, шатаясь, и сразу ложился спать. Бабушка стягивала с него ботин­ ки, брюки и пиджак, укрывала его одеялом, при­ говаривая:

–Опять нажрался, скотина!

Ятолько однажды слышала возражающий голос деда, когда бабушка пилила его за пропитую це­ ликом зарплату. Он сказал:

– Хватит ругаться, бабушка.

Бабушка засыпала рано. Она ложилась на рас­ кладном диване, не снимая платья и платка, укрывшись одеялом. Я ложилась рядом с ней и просила:

– Бабушка, расскажи мне сказку. Бабушка долго молчала, потом говорила:

– Давным-давно, в некотором царстве, некотором государстве жила-была…

Ятерпеливо ждала продолжения, потом не вы­ держивала:

– Царевна лягушка?

– Ну вот, ты сама все знаешь, – говорила бабуш­ ка. – Спи.

Но я не могла заснуть. Я ждала, когда заснет ба­ бушка, потом вставала с дивана и шла в коридор, где на комоде стояло радио, – слушать ночной радиоспектакль.

4

Еще я хочу рассказать про то, как родители ре­ шили отправить меня в интернат. Вернее, о моей жизни в интернате, где я провела в общей слож­ ности два года и ненавидела каждую минуту пре­ бывания там, даже больше, чем монологи моего отчима. Я уверена, что мало кому понравилось бы жить в одной комнате с восемью старшекласс­ ницами, которые определенно не страдали ком­ плексами, которыми страдала я. Честно говоря, я мало кого помню из палаты (именно – так!), где я жила первый месяц. За год я поменяла, по крайней мере, пять комнат. Две фигуры встают в памяти: девушка по имени Маша, которая была достаточно добра, чтобы согласиться выщипать

гнид у меня из волос, которые я неизвестно где подобрала. И Анна, девушка с русыми волосами, которая по ночам занималась сексом со старше­ классником из соседней палаты.

В интернате не было душа, и в воскресенье нас во­ дили в сельскую баню. Раздеваться перед девчон­ ками, с которыми я жила, было еще невозможнее, чем жить с ними. Я не помню, кто мне поведал се­ крет, что воспитатели не гонят в баню тех, у кого «министрация», и с тех пор у меня была «мини­ страция» каждое воскресенье. Воспитатели на самом деле проверяли, врет кто из девчонок по поводу менструаций или нет, и поэтому каждый выходной мне приходилось запихивать в трусы клочок плаката «Слава КПСС», который мы по­ делили между палатами.

5

Хочу сообщить, что у меня никогда не было лучшей подруги или лучшего друга. А мне их хотелось до такой степени, что в пятом классе я пыталась завести воображаемого друга. Я даже придумала ему имя, но он никогда не сказал мне ни слова. Видимо, даже воображаемые друзья не считали меня достойной их дружбы.

Признаться честно, у меня не только не было луч­ шей подруги, но на протяжении школьных лет мои одноклассницы ненавидели меня, объявляли мне бойкоты и устраивали против меня заговоры. Именно поэтому я провела значительную часть времени… в библиотеках. Впрочем, не буду врать. На самом деле я проводила время на карьерах в компании шпаны в поисках использованных бал­ лончиков из-под дихлофоса и лака. Нет, мы их не нюхали. Мы жили так далеко от цивилизации, что даже не знали, что дихлофос можно нюхать. Мы взрывали баллончики на костре, который разжигали тут же в карьере.

Мама всегда говорила, что друзей нужно выби­ рать осторожно, из-за той поговорки, где «скажи мне, кто твой друг...», ну и так далее. Но я считала, что ко мне это не относилось, потому что трудно делать выбор, когда его в общем-то нет. Именно потому, когда Таня Каменская узнала о том, что я пишу свою биографию, она посоветовала мне на­ писать о ней. Таня, эти строки посвящены тебе. Ты думаешь, что я не знаю, что у тебя не все дома? Я это знала еще до того, когда пригласила тебя к себе на чай в далеком 1998-м. Мне рассказывали, как в детстве (твоем) директор прогонял тебя с крыши школы, где ты решила покататься на вело­ сипеде. Я убедилась в том, что у тебя не все дома, когда после чая я пошла провожать тебя до авто­ буса, и мы застряли у здания железнодорожного вокзала, у костра, где дворник сжигал мусор, и ты целый час трепалась об астральном раздвое­ нии и о том, что в своей первой жизни ты была

Ирина Кадикова 153

Таис Афинской, а я – страшно сказать, кем. Ты помнишь, что мы никогда не могли найти общий язык, потому что ты всегда настаивала на том, что мир, в которым живешь ты, правильнее моего. И еще я совсем не любила Челябинск, а ты всегда говорила, что человек должен жить там, где ро­ дился. Спасибо, что ты вот уже 13 лет выходишь на скайп, чтобы обозвать меня нерусской и на­ помнить мне о чувстве моего (как там его?) – до­ стоинства, и я обещаю, что однажды я научусь по­ кидать свое физическое тело, и мы будем вместе, взявшись за руки, висеть над нашей планетой, как самые настоящие астронавты.

6

Кстати, причина создания данной биографии состоит в том, что когда-то я была поэтом. На­ верное, нужно упомянуть, как это случилось. Вопервых, мне было намного сложнее стать поэтом, чем многим поэтам, включая Пушкина, например. У меня не было няни, которая повлияла на мое духовное и интеллектуальное развитие. Более того, в библиотеке моих родителей были только две художественные книги – сборник фантастики Рэя Бредбери и солидного вида том Александра Степанова «Порт-Артур». Книгу Рэя Бредбери мне трогать не разрешали, так как она была «для красоты». Честно признаться, я ее все-таки укра­ ла как раз перед тем, когда меня совсем выпнули из дома.

Вмоей личной библиотеке был только сборник Есенина, который достался мне от одного из за­ ключенных перед его освобождением. Не помню, говорила ли я, что в Сибири я жила в колониипоселении, где работал отчим.

Всвое оправдание скажу, что я пыталась найти литературу в тюремной библиотеке, но, кроме «Уарды» Георга Эберса и «Вечного зова» Анато­ лия Иванова, там ничего не было. После того, как я осилила «Вечный зов», я около шести месяцев читала «Уарду» – заканчивала и начинала снова.

Вконце концов история, которая первый и вто­ рой раз казалась интересной, постепенно утрати­ ла свою привлекательность, а потом и смысл. Я никогда бы не стала писать, если бы у меня были книги для чтения. Но устав от «Уарды» и Есени­ на, я начала «издавать» свои собственные книги, чтобы потом читать их перед сном. Причем рас­ сказы (где меня обычно спасали инопланетяне

– от людей) и стихи, сильно напоминавшие Есе­ нина, я писала в тех же тетрадях, куда обычно записывала гадости про моего отчима. Однажды он нашел одну из таких тетрадей, спрятанную в коридоре под высоким порогом. Я застала его, когда он матерился, топал ногами и рвал тетрадь в клочки. Слава богу, тетради тогда стоили всего 12 копеек. Такие дела.

154 Ирина Кадикова

И.К. в 1996 г.

7

Пользуясь случаем, я бы хотела сказать, что, кро­ ме обычных людей, были и те (в Челябинске и за его пределами), кто не позволил мне умереть от голода и одиночества. Я благодарна иркутской поэтессе Инне Молчановой, которая меня теперь, кстати, ненавидит, но когда-то была для меня самым близким человеком. Я не забуду, как од­ нажды в Иркутске, на сессии, мы потратили все деньги на десять пар китайских сапог, а потом не могли их продать и нам пришлось жить у под­ руги и спать на полу – в той же комнате, где она проводила сеансы экстрасенсорики и куда, по ее словам, приходила ее мертвая бабушка. Я благо­ дарна своему старшему брату Сергею Колебину, с которым я не разговаривала уже десять лет, но которого я по-прежнему люблю. Я хочу сказать спасибо Виталию Кальпиди за то, что он ни разу не взглянул на меня с презрением, зная наверня­ ка, что я никогда ни до нашей встречи, ни после не читала Гомера. Я уверена, что если бы я была Кальпиди, я бы не стала тратить время на вос­ питание подрастающего и уже выросшего поко­ ления, в котором слишком много самомнения и практически отсутствует все остальное. Но тогда я бы перестала быть Кальпиди и стала Болдыре­ вым, а зачем Челябинску два Болдырева? И напо­ следок я хочу сказать спасибо Советской власти, выдававшей шесть квадратных метров жилпло­ щади на человека. Если бы не она – я бы никогда не родилась. И я совершенно не хочу благодарить инопланетян, которые так и не прилетели, чтобы забрать меня домой.

Юрий Казарин

Казарин Юрий Викторович родился 11.06.1955

в Екатеринбурге, на Уралмаше, в семье инженера

имедика. Занимался спортом (лёгкая атлетика

ибаскетбол). После окончания школы работал фрезеровщиком на Уралмашзаводе. В течение жизни параллельно учёбе и основной работе ис­ пробовал и освоил несколько профессий: столяр, сушильщик древесины, сторож, уборщик, груз­ чик, санитар-медбрат, регистратор и ассистент патологоанатома (в морге), техник по топливу, журналист, зам. главного редактора журнала, ре­ дактор, корректор, зав. отделом поэзии журнала «Урал» и др. Служил на Северном флоте. В 1981 г. окончил филологический факультет УрГУ. Защитил кандидатскую и докторскую диссерта­ ции по специальности «русский язык». Доктор филологических наук, профессор. Художествен­ ный руководитель специальности «литературное творчество» в Екатеринбургском государствен­ ном театральном институте. Первая поэтическая публикация – в 1976 г. Автор поэтических книг: «Погода» (1991), «После потопа» (1994), «Пя­ тая книга» (1996), «Поле зрения» (1998), «По­ бег» (2002), «Против стрелки часовой...» (2005), «Избранные стихотворения 1976–2006» (2006), «Каменские элегии» (2009), «Каменские элегии. Часть вторая» (2010), книги стихотворений и прозы «Пловец» (2000, дополн. изд. – 2006). Со­ ставитель более 120 поэтических книг, сборни­ ков, альманахов и антологий. Лауреат нескольких литературных наград и премий. В течение семи лет возглавлял региональное отделение Союза писателей России. Автор и инициатор проекта Международного фестиваля «Поэтический ма­ рафон» (рекорды Гиннесса и Русского клуба ре­ кордов «Левша»; проект удостоен Национальной премии «Серебряный лучник»). Стихи публико­ вались в журналах «Урал», «Уральский следо­ пыт», «Уральская новь», «Юность», «Октябрь», «Знамя», «Новый мир», «Арион», «Сибирские огни», а также в изданиях США, Израиля, Герма­

155

нии, Украины, Италии, Испании и др. Участник АСУП-1,2,3. Живёт и работает в Екатеринбурге.

Филологическая маркировка стихов Ю.К.

Традиции, направления, течения: классика, ро­ мантизм, натурфилософская лирика, модернизм, постакмеизм, минимализм, метафизическая поэ­ зия, метареализм.

Основные имена влияния, переклички: И. Гёте,

А. Пушкин, Е. Баратынский, Ф. Тютчев, О. Ман­ дельштам, М. Цветаева, Н. Заболоцкий, А. Тар­ ковский, А. Блок, И. Анненский, М. Никулина, А. Решетов, А. Тарковский, Б. Рыжий, Г. Русаков.

Основные формальные приемы, используемые автором: исповедальность, антитетичность, ме­ тафора, олицетворение, оксюморон, перифраз, метонимия, ассонанс, медитативность, амфибо­ лия, эллипсис, персонификация, психологиче­ ский параллелизм, удвоение.

Сквозные сюжеты, темы, мотивы, образы:

полный состав поэтических мифологем (душа и плоть, ангелы, сад, ад, слово (язык, речь, голос), птицы, насекомые (бабочки, стрекозы, осы, шме­ ли), растения, вода и лед, твердь (почва, земля, глина), небо, сон, смерть, рождение, женщина, дитя, молоко, кровь, соль, окно, пустота, взгляд (зрачок, «иное зрение», кривизна зрения), чудо, стекло, зеркало и мн. др.), бытовые реалии по­ вседневности (трамвай, спички, поллитровка, перчатка и мн. др.), абстрактные понятия (веч­ ность, пространство и др.), отражение вечного в повседневном и наоборот, антитетические мета­ морфозы и перепады, удвоение мира в метафизи­ ческих слоях, времени, вечности.

Творческая стратегия: исповедальный поиск идентичности и сопричастности бытию в процес­ се речетворчества, преодоление хаоса через пере­ воссоздание, удвоение мира.

Динамика: при общем единстве поэтики во 2-м томе, по сравнению с 1-м, метафоры усложня­ ются, плоть стиха становится более пластичной, происходит взаимное прорастание субъекта и объекта речи, в стихах 3-го тома усиливается про­ теизм и лирическая авторизация, происходит со­ впадение удвоенного мира с самим собой.

Коэффициент присутствия: 0,83

Автобиография (третья попытка)

Когда тебе за пятьдесят, когда твое самопознание (здесь, на этой земле и в этом времени) начинает если не завершаться, то по меньшей мере закру­ гляться или складываться в восьмерку, то есть в знак, сами знаете чего, в две петли – бессмертия начального как иллюзии и бессмертия конечного,

156 Юрий Казарин

Ю.К., 90-е гг.

как такового – в рамках твоей жизни, оказываю­ щейся смертельной, – когда уже и ямб от хорея отличать не обязательно, – когда, начиная вос­ принимать книгу, фильм etc, ты через пару минут уже знаешь, чем там все закончится, – когда ты видишь (и слышишь, и понимаешь) по глазам, что владелец взгляда скажет тебе через пару минут, через час, завтра, через год, – когда ты смотришь в зеркало и видишь себя, иного, прежнего, а не этого лысого мужика с усталыми глазами, – когда ты – и это главное! – воспринимаешь себя в ка­ честве некоего инварианта многих разноместных и разновременных себя-людей (нет, ты не знаешь себя до конца – еще не знаешь, но уже умеешь и можешь наблюдать за собой со стороны), – когда ты перестаешь понимать мир так, как это делают другие, и прощаешь ему свое непонимание, – вот тогда, да, именно сейчас, ты знаешь и понимаешь, что глаголы «знать» и «понимать» здесь, в этой жизни, не просто не уместны, но и асемантичны, пусты и почти бессмысленны.

Если честно, я мало знаю себя. Помню себя, но почти не знаю. Потому что жизнь оказалась имен­ но такой и тем, чего я хотел от нее: жить – значит писать. Точнее, записывать – то ли за собой, то ли за кем-то, кто тебе постоянно что-то наговарива­ ет, но не как на диктофон, а, скорее, как на некий спиритофон. То есть, грубо говоря, в тебе всегда есть то, что нужно (не – можно!) записать. Нужно

–тебе. И, может быть, больше никому. Здесь уже как повезет.

Все началось как-то сразу и чудовищно мощно, почти пугающе и обескураживающе, – года в три, когда я понял, что одновременно вижу, слы­ шу, думаю, чувствую и осознаю Нечто, или – то, что не воспринимают многие другие. Заикание мое многолетнее, до немоты, создало идеальные условия для «думания» музыки и стихов. Язык, музыка (а я слышал и слышу ее постоянно – и во сне, и в реанимации, и наяву) и Нечто – вот та загадка, энигма, энергия, чудо и сладкая боль, которая определила мое существование в роли человека и нечеловека: правда, есть в таком со­ стоянии (непрерывающемся) нечто нечеловече­ ское – думать стихи постоянно и без передышки, до изнеможения, превращающегося неизменно в новое и / или преображенное начало следующей чудесной муки. Слово не есть поэзия. И поэзия – не слово. Не только слово. И, чтобы познать это «не только», я всю жизнь свою провел в словесно­ сти – внутренней, когда учился, работал, служил на Северном флоте, кем-то за что-то наказывался или поощрялся, болел, опять учился, опять ра­ ботал – но уже в науке – с языком, с текстом, с текстотворцами, – и в словесности внешней: уже как читатель (прочел несколько десятков тысяч книг – художественных, научных и никаких) и как сочинитель. Моя словесность началась с деда, говорившего мне Лермонтова, Пушкина, Тютче­ ва, Фета и модного в его гимназии (до 1917 г.) Ан­ ненского, – и с бабушки, поэта народного, рели­ гиозного и чернокнижного («народное чернокни­ жие»), сказочницы и сказительницы (дарившей мне в уши апокрифы и библейские, и народнопоэтические). Моя музыка началась опять же с бабушки, с мамы-певуньи, с виниловых пласти­ нок (78 об / мин), с песен застольных и звучавших по сетевому городскому и всесоюзному радио (от Чайковского до Бетховена и Шопена). (Нынче слушаю только Вивальди, итальянцев, Гайдна и Баха, остальное – по настроению, тогда как пере­ численные – по душе).

Музыка и словесность были опознаны мной и приняты в трехлетнем возрасте. А вот загадочное Нечто было всегда. Музыка и язык варьируются

–Нечто остается неизменным. Мы придумываем, комбинируем и усиливаем музыкальные и языко­ вые / речевые / текстовые приемы выявления и проявления этого Нечто. А оно ускользает. Или

–приходит, объявляется само. Такие дела. Поэзия – не литература. Нелитература. Она «вы­ жимается» (термин Бахтина) из прозы, из драмы, из стихов, из речи, из музыки, из визуальных и виртуальных видов дословесности, словесности и послесловесности. Очень хочу ощутить ее в чи­ стом, в нематериализованном виде. Мечта.

Поэзия – это Нечто? То самое мучительное чудо, отзвуки которого (или «стоны» уловленного и становящегося несвободным?) виолончельны в стихах Мандельштама, Рильке и Данте (вот та­ кая получилась именная ретроспектива). Может быть, так оно и есть. Мне кажется, чтобы ощу­ тить это Нечто, нужно соединить и сжать (душой, сердцем, разумом и всем, что есть во Вселенной) в одну нестерпимо светящуюся точку жизнь,

Ю.К. в 2011 г.

смерть, любовь, душу, Бога, время, язык и му­ зыку. Кому это по силам?.. Легко называть себя поэтом (некоторые даже в визитных карточках определяют род своих занятий – «поэт»). Но если имярек – поэт, то Баратынский – Бог.

Когда тебе за пятьдесят, ты понимаешь, что воз­ раст есть категория в большей степени социаль­ ная. Онтологически мне по-прежнему 27 – и я только что пережил Лермонтова.

158

Виталий Кальпиди

Кальпиди Виталий Олегович родился 18.05.1957

вЧелябинске. Учился в физико-математической школе, но выпускной класс закончил в Челябин­ ской школе искусств (класс литературы). По­ ступил в Пермский государственный универси­ тет на филологический факультет, откуда был исключен после 1 семестра как «идеологически незрелый». По возращении в Челябинск был за­ держан сотрудниками КГБ. После «профилакти­ ческих мероприятий» был направлен на работу в «трудовой коллектив для исправления». В 18 лет был помещен в психиатрическую больницу, где получил диагноз, запрещающий преподаватель­ скую и прочую гуманитарную деятельность, что практически означало запрет на профессию. Жил

вПерми, Свердловске, с 1990 г. снова в Челябин­ ске. Работал грузчиком, стропальщиком, сторо­ жем, почтальоном, кочегаром и т.д. Первые пу­ бликации – в Югославии, Финляндии, Болгарии и только в 1988 г. – на родине. Публиковался в журналах «Урал», «Юность», «Знамя», «Литера­ турная учеба», «Родник», «Лабиринт-Эксцентр», «Золотой век», «Воздух» и др. Автор программы «Современная уральская литература – новая ре­ альность» (шорт-лист премии «Малый Букер»), автор, главный редактор, составитель, дизайнер, спонсор и продюсер многотомного проекта «Ан­ тология современной уральской поэзии», со­ ставитель, издатель и оформитель более 40 книг современной уральской литературы. Создатель и редактор журнала «Несовременные записки» (совместно с В. Абашевым), ответственный се­ кретарь журнала «Уральская новь». Лауреат пре­ мии им. А. Григорьева, премии им. Б. Пастерна­ ка, Большой премии «Москва-Транзит», «Slovo» и др. Автор книг «Пласты» (1990, 7000 экз.), «Аутсайдеры-2» (1990, 5000 экз.), «Пятая книга и Вирши для А.М.» (1993, 1000 экз.), «Мерцание»

(1995, 2000 экз.), «Ресницы» (1997, 1000 экз.), «Запахи стыда» (1999, 500 экз.), «Хакер» (2001, 500 экз.), «Контрафакт» (2007, 300 экз.). Стихи

переведены на 15 языков. Участник АСУП-1,2,3. Живёт в Челябинске.

Филологическая маркировка стихов В.К.

Традиции, направления, течения: модернизм,

символизм, сюрреализм, экспрессионизм, бароч­ ность, метареализм, метафизическая поэзия, кон­ цептуализм.

Основные имена влияния, переклички: Б. Па­ стернак, О. Мандельштам, В. Ходасевич, Н. Забо­ лоцкий, А. Парщиков, И. Жданов.

Основные формальные приемы, используе-

мые автором: персонифицированность лириче­ ского «я», сюжетность, комплексная метафора, мыслеобразность­ , смысловая вариативность, афористичность, интертекстуальность, ирония, метатекстуальность, установка на эксперимент, визионерское начало.

Сквозные сюжеты, темы, мотивы, образы:

пустота, природное и первородное, оппозиция жизнь/смерть, бессмертье, прерывистые про­ странство и время, вещь, предмет, темнота, ночь, сон, глаз, взгляд, ресницы, женщина, любовь, стихия воды, кровь, трава, насекомые, животные, Бог, поэзия, поэт.

Творческая стратегия: рационализация бессо­ знательного, мифологизация пространства, жиз­ нестроение.

Динамика: стихотворения 2-го и 3-го томов бо­ лее семантически компактны, чем стихотворе­ ния 1-го, происходит углубление подтекста при упрощении метафорического ряда. Кроме того, стихотворения 2-го и 3-го томов ознаменованы определенным уходом от бытового контекста и созданием особой картины мира, ядром кото­ рой становится вывернутая наизнанку эклога, антиэклога. В 3-м томе также ощутимое место в тематическом ряду занимает история. В целом, установка на эксперимент позволяет говорить о поэзии В. Кальпиди как о явлении эволюциони­ рующем, находящемся в постоянном развитии, как правило, непредсказуемом, что придает ей особое значение и особый масштаб.

Автобиография

Дед мой по отцу – Сократ Николаевич Кальпи­ ди (1910–1978) был крымским греком. Бабушка, Зоя Ивановна Ильева (1911–1994), по нацио­ нальности была неизвестно кто (м.б., фрагмен­ тами даже крымской татаркой), поскольку была взята не только в чужую семью, но и одарена чужой фамилией, когда настоящих ее родите­ лей постигла какая-то там «участь», о которой я не знаю ничего, кроме того, что она их каким-то

160 Виталий Кальпиди

Бабушка Ирина с братом

потрясениями проклятых 90-х. ...Я был на конфе­ ренции в Перми, когда мне сообщили, что он вы­ бросился из окна. Первая реакция была – мчаться в Челябинск. После двух выкуренных сигарет я решил, что никуда мчаться не надо. Потом ба­ бушка, Зоя Ивановна, всё плакала, причитая, что я должен был приехать на похороны. Я даже не оправдывался. Просто смотрел на ее мокрое от слёз лицо. Просто смотрел. Мы съездили с ней на могилу, а потом через пару месяцев она умерла. На ее похороны я тоже не пошёл.

Мой дед по матери – Таранов Владимир Васи­ льевич (1910–1973) был вроде как украинцем. Мать говорила, что настоящая его фамилия Та­ ран, и сам он – из Киева. Бабушка же – Ирина Васильевна (1913–1992) в девичестве носила фа­ милию Пономарева. И жила на Урале, в Москве, Ростове и где-то еще. Ее отец (мой прадед) был дворянин (так говорят). Что не помешало ему вы­ брать судьбу провинциального актера. Выступал он под сценическим псевдонимом – Азаров. Умер рано. Мамина семья (в отличие от отцовой) была многодетна: детей, кроме мамы, было еще семеро. Бабушку Ирину Васильевну я любил. А деда Вла­ димира Васильевича – нет. Один раз ночевал в его комнате. Проснулся ночью и увидел деда, сидя­ щего в белом белье на кровати. Облитый светом луны (не разрешал вешать занавески на окна), он держал в руках стакан водки и молчал. Долго. Потом прошептал: «Гребаный в рот...», и залпом выпил этот стакан. На ночь у него часто была

припасена чекушка. О чем он думал по ночам? О войне, которую прошел от звонка до звонка, вер­ нувшись с неё с полной грудью наград? О смысле своей жизни? О детях, которых, как мне казалось, не замечал? Когда мне в последнем школьном сентябре мать сказала, что он умер, у меня отка­ зали ноги, и я рухнул прямо возле входной двери. Мама моя, Людмила Владимировна Постникова, родилась в 1933 г. Из детства она хорошо помнит только то, что всегда была голодна. Ее даже отда­ вали на время в детский дом (иначе было не про­ кормиться такой ораве). В юности хотела стать артисткой (не актрисой), но денег, чтобы поехать учиться, не было. Поэтому закончила в Челябе педагогическое училище и до сих пор работает учителем начальных коррекционных классов. С моим отцом они прожили около года. Потом она вышла второй раз замуж за Постникова Виктора Георгиевича. Именно этот человек превратил мое детство в ад. Он уже давно умер. И я на него со­ всем не злюсь. Даже жалею. Было в нем заложено очень много хорошего, но алкоголь сделал свое мерзкое дело. Теперь его судьбу пытается повто­ рить его сын, мой брат. Такие дела.

В школе я учился плохо лет до 12, пока мне не по­ обещали купить собаку. Условием покупки были отличныеоценки.Собакумнекупили,нопотомее у меня отняли. Я ушел на неделю с классом в по­ ход. Мой пес (немецкая овчарка) смотрел на меня из открытого окна четвертого этажа, поскуливая. Когда я вернулся, пса уже продали в деревню. Я

Отец, Олег Сократович; дед, Сократ Николаевич, и бабушка, Зоя Ивановна, 1940 г.