[Социология]

Пока экономический вопрос — этот гордиев узел — не разре­шен, общество не может быть свободным ни в социальных, ни в семейных отношениях. Пусть, если угодно, хоть сорок раз ме­няют форму правления, но, пока одна часть общества владеет землей, другая же остается нищей, там будет царить насилие. Сегодня перед этим, экономическим, вопросом, стоят русское пра­вительство и дворянство. Этот вопрос является вопросом жизни и смерти: to be от not to be⁷. Двадцать три миллиона рабов,

599

закрепощенных поныне на отечественной земле и платящих по­дати своим господам, давным-давно были бы освобождены от рабства, если бы возможно было, чтобы правительство или дво­рянство сказало своим рабам: «Люди, отныне вы совершенно свободны, окончилось ваше рабство, идите, куда хотите, и жи­вите, как хотите».

Но правительство и дворянство ясно видели невозможность такого освобождения. Куда податься 23-миллионному безземель­ному и бесприютному народу, чем заняться ему, чем жить? Ту землю, на которой он жил, которую он обрабатывал, теперь, по освобождении, он должен арендовать у своего господина, но что это за свобода? Не то же ли самое он делал раньше, лишь с той разницей, что раньше выплачиваемые им деньги помещику или личный труд взамен денег считались оброком, а теперь то же самое будет называться [арендной] платой. [...]

Правительство увидело, что давать такое освобождение нельзя, оно почуяло грядущую бурю. Дворянство также убедилось, что давать такую свободу — это значит подписать смертный приговор самому себе. Поэтому и правительство и дворянство, боясь при­поднять эту роковую завесу, за которой стоит внушающая им ужас великая будущность России, замолкли и без сговора, хо­рошо понимая мысли и чаяния друг друга, решили как можно дольше тянуть это дело.

Грянула восточная война⁸. Правительство впало в долги, народ все тяготы нес на своих плечах, и в довершение, когда Севастополь пал под натиском армий союзников, умер Николай. Вместе с ним умерли и установленные им порядки. Что ни го­вори, а время берет свое. Новое правительство, видя все это, поняло, что продолжать по-прежнему нельзя, что струны слиш­ком натянуты, и поэтому несколько ослабило вожжи. Пока суд да дело, с невиданной силой всплыл экономический вопрос. На этот раз необходимо было его разрешить.

И вот пошли собрания за собраниями, совещания за совеща­ниями о том, как разрешить экономический вопрос, чтобы дво­рянство не лишилось земли, а крестьянство не получило ее? Не давать им земли, то есть обречь на голод 23 миллиона населе­ния, — это значит на следующий же день после освобождения вступить в войну с этими 23 миллионами, которые от ужаса и отчаяния будут драться со страшной силой. А дать им землю — значит восстановить все дворянство против правительства. Но не давать было нельзя. В конце концов было решено дать крепост­ным умеренное количество земли, т. е. сообразно числу членов каждой сельской общины, с тем чтобы они в течение определен­ного срока ежегодно выплачивали своим господам стоимость этой земли, пока не выплатят все.

Но когда 'вышел манифест 19 февраля 1861 года, в котором царь говорил, что крепостные свободны и получат свои земли через два года со дня обнародования манифеста, а до наступле­ния этого срока они остаются в прежних отношениях к своим господам, то крепостные не захотели и слушать этого.

— Объявил нас свободными вместе с нашей землей, я делу конец! Мы не хотим впредь оставаться в тех отношениях, при которых вы сгноили наших предков и гноите нас. Вековыми руб­цами покрыты наши спины, безудержное варварство неумолимо

600

душит нас. Юные наши дочери пали жертвой насилия наших безжалостных господ, а о женах и говорить нечего! Детей наших они обменивали на собак. Нет, впредь немыслимо оставаться в прежних отношениях!

В разных губерниях имели место сопротивления и, выражаясь высоким стилем, восстания, если можно назвать вос­станием требование своих прав. Против крестьян правительство применило оружие, но кровь убитых, обильно оросив поля, при­умножила силу их сопротивления. И сейчас с каждой минутой все больше углубляется пропасть между народом и правитель­ством. Среди дворянства появились две противостоящие друг другу партии¹—прогрессивная и реакционная. Прогрессивная партия выражает жизненные интересы нации, т. е. крепостного крестьянства. Она действует и против правительства, и против реакционной партии. И это открыто, печатно и среди бела дня. Конечно, за это многие [...] гниют в тюрьмах и крепостях. [...]

Реакционная партия оказалась между народом и правитель­ством, недовольная и тем и другим, враждебная и той и другой стороне. Желая воздействовать на нацию, она действует против прогрессивной партии и предательски объединяется с отсталой частью правительства.

Русский народ, на глазах у которого разыгрывается эта драма, является сторонником крепостных и благородной прогрессивной партии. В нем зреют новые веяния, и сегодня два-три противо­стоящих друг другу течения направляются по одной и той же дороге. Правительство же запуталось и не знает, что делать. Однако такое лихорадочное и напряженное положение не может длиться долго. Если заблаговременно не проявить благоразумие и не объявить крепостного совершенно свободным вместе с зем­лей и таким образом не распутать гордиев узел, то крепостной сам разрешит дело, разрубив этот узел топором.

Это время очень - близко, ближе, чем думают многие (стр. 407-413).

«Англия богата, ни одно государство не имеет столько зо­лота и серебра, сколько она; она кредитует всех, не нуждается сама ни в чем и т. д. и т. д.». Тысячи восхвалений, множество восклицаний. «Счастливая страна!» — слышали мы сотни раз по ее адресу. Приблизительно то же самое происходит в отношении Франции. Но надо знать, что государство — не народ и интересы государств ничего общего не имеют с интересами народов до тех пор, пока их структура такова, как сегодня.

О том, что такое государство, поговорим в другой раз, пока же скажем, что английская нация беднее всех других наций и под­вержена превратностям более чем какая-либо другая.

Как? — спросят нас читатели. Очень просто — ответим мы. Под словом «нация» надо понимать простой народ, а не несколь­ко богачей, выплывших на поверхность ценою пота и крови народа. В Британии, Ирландии и Шотландии проживает 29 307 199 душ населения, среди них число родовитых, так называемых англосаксонских, семей не достигает и ста пятидесяти, число купе­ческих семейств исчисляется также не миллионами, значит, эти миллионы составляет простой народ, следовательно, он и есть показатель как нравственных, так и материальных богатств нации. Если говорят «Англия богата» и понимают под Англией

601

правительство и дворянство, то в этом случае приписываемое Англии богатство принадлежит не английской нации, а ее прави­тельству и дворянству, которые не составляют Англии. [...]

Английские земли составляют частную собственность дворян; простой народ там лишен даже клочка земли. Земля Лондона, этой гигантской столицы Англии, составляет собственность семи дворянских семейств, среди которых первое место занимает коро­левский дом. Простой народ ничего, кроме своих рук, не имеет; он живет на земле дворян и платит аренду владельцам земли. Простой народ, не имея земли, не может заниматься земледе­лием. Миллионы людей, проживающие в Англии, являются поден­щиками, работающими по найму, служащими и рабочими. [...]

Кто не знает, какую большую роль играет земля даже при выборе депутатов? Допустим, предстоят выборы депутатов. На земле такого-то дворянина проживает столько-то людей; если при выборах массы, обрабатывающие земли этого дворянина, не назо­вут его имени, завтра же они лишатся земли, т. е. лишатся хлеба.

В Англии царит экономическое рабство, особенно ужасное в сравнении со свободным законодательством в других областях жизни.

Когда государство в беде, когда оно ведет войну, зачастую возникшую по его прихоти или из-за личных отношений мини­стров, войну, от которой простому народу — нации — ни тепло, ни холодно, государство обращается к нации, дворянин апелли­рует к живущим на его земле, произносит речи, горячо увеще­вает: «Народ, дай солдат, народ, дай денег, народ, отдай жизнь свою для защиты отечества и восстановления его чести, для вя­щего большего прославления отечества». И бедный народ вносит тяжелые налоги, жертвует своими здоровыми сыновьями для того, чтобы отогнать врага; он воодушевляется победами, слагает пес­ни и, завершив дела, полный радости, возвращается к себе домой, думая и веря, что он сделал большое дело, спас отечество, спас страну и отстоял ее честь. Большего и более грубого издева­тельства нельзя и представить себе. Простой народ возвращается к себе домой, но он должен по-прежнему платить налог дворя­нину за ту землю, которую он обрабатывает сам и для защиты которой он пролил кровь, был искалечен, был побит и пожертво­вал своим сыном, братом или отцом. Дворянин владеет огром­ными массивами земли, простой же народ не имеет и пяди ее. Разве возможно, чтобы в этих условиях земледелие стало основой английской жизни? (Стр. 395—398)

Решение экономического вопроса является единственным средством для обеспечения жизни и существования человека, но как ни велико значение этого вопроса, как крепко и неразрывно ни связан человек с ним, тем не менее судьба этого вопроса остается печальной. Он стал для человека камнем преткновения.

Последним словом человека было: «Да здравствует свобода! Да здравствует равенство! Да здравствует братство!»

— Да здравствует, да здравствует! — раздались отовсюду мно­гомиллионные возгласы. Возвели баррикады, разворотили мосто­вые, подняли мятеж. [...]

Спустя несколько дней, когда уже воцарились на своем троне свобода, равенство и братство, когда все улицы и дома, даже эти бессловесные создания, своей красной краской и крупными

602

надписями безмолвно прокричали свои многочисленные «да здравствует», на углу одной улицы встретились два человека.

— Привет.

— Привет.

«Давно я не видел тебя, хотя до встречи ли было, когда мы были заняты спасением оставленного на произвол судьбы народа и освобождением его от рабства. Но, — продолжал он самодоволь­но, — надо отдать нам справедливость: мы действовали, как храб­рецы и, наконец достигли сввих вековых чаяний».

— Что же мы сделали?

«Чего же тебе больше?» — ив досаде он повторил роковые три слова.

— И все?

Собеседник удивился его тупоумию и почти с ненавистью посмотрел ему прямо в глаза.

— Почему мой простой вопрос так смущает и волнует твой покой и ты хочешь деспотически заткнуть мне глотку, а между тем говоришь, что одним из наших достижений является свобода? В таком случае дай мне возможность хоть на словах воспользо­ваться этим преимуществом.

Собеседник на одно мгновение смутился и, надо сказать правду, даже почувствовал угрызение совести, что, забыв о во­царившейся свободе, хотел по-прежнему подавить мнение гово­рящего.

— Говори, брат, говори, почему нет? Я готов тебя слушать. «Значит свобода, равенство, братство, не так ли? Подлинные нравственные и естественные принципы».

— Так точно, как дважды два — четыре.

«Прекрасно. Но скажи, пожалуйста, свободен ли я, называясь свободным только по закону, политически; свободен ли я, если материальная нужда заставляет меня волей-неволей стать рабом другого, служить ему и этой службой добывать хлеб для моей семьи? Свободен ли я, когда у меня есть хозяин, открыто заявив которому о своей свободе, я перестану быть подневольным, но лишу средств и себя, и свою семью... После всего этого где моя свобода? В воображении или она на небе?»

— К чему такие слова? Как мир может управляться без взаимных услуг материальных средств и труда?

«А я думаю, что может, да еще с успехом, особенно если труд будет носить не подневольный, а добровольный характер, если труд — потребность, а не обязанность, если люди без исключения будут иметь равные права и ни один из них не будет иметь преимущества перед другим».

— Милостивый государь, а равенство забыл? «Я не забыл, но его нет».

— Как это нет?

«Очень просто. Мы с тобой равноправны, как равны сыны отечества. Не так ли?»

— Да, именно так.

«Значит, нет справедливости. И ты должен согласиться, что нет либо равенства, либо справедливости; нет действительного равенства; оно только на словах, ибо действительное неравен­ство превратило меня в свободного раба».

— Не понимаю.

603

«Поймешь, и сию же минуту. Сколько у тебя земли?»

— Сто тысяч квадратных аршин. «А у меня сколько?»

— Не знаешь разве, что у тебя нет земли? «Гм... Ты сын отечества?»

— Конечно! «А я?»

— Тоже.

«Блага и тяготы отечества принадлежат нам в равной мере?»

— Да!

«Какое же -это равенство? Ты владеешь охромным количест­вом земли, а я ничем; ты пользуешься благами отечества, а я, имея равные права с тобой, несу только тяготы. Дай мне мою долю из твоей земли, ведь мы сыны одного отечества, мы братья! Мне так же нужно жить, как и тебе, я так же, как и ты, несу бремя отечества. Дай мне мою долю из твоей земли, тогда я не буду работать принудительно, я почувствую себя свободным, наши· права будут равными и наступит настоящее братство».

— Земля — моя собственность...⁹

Слова замерли на его устах. Какой-то удалец с железной ло­гикой обрушился на него:

«Собственность —кража!» — сказал он мужественно и твердо; сказал, как отрезал.

Не может быть собственностью то, что дает нам природа без затраты нашего труда; если один имеет ее тысячекратно больше другого, а этот другой — ничего, то она — кража, разбой и гра­беж. [...]

Свобода, равенство и братство оставили память по себе на нескольких монетах; красным надписям на стенах суждено было покрыться штукатуркой,

—. Да здравствует смерть!

Таков был эпилог. И бедняк, безземельный скиталец вынуж­ден вновь зарабатывать себе насущный хлеб, идя в рабство (стр. 402—405).

Мы добровольно посвятили себя защите прав простого на­рода. Себя и свое перо мы не посвятили богачам: под грудами своего золота они всегда неуязвимы, особенно при власти дес­потов.

Но тот злосчастный армянин, тот жалкий, нищий, голый и голодный армянин, угнетаемый не только чужими варварами, но и своими богачами, своим духовенством и полуграмотными так называемыми учеными или философами, — этот армянин по всей справедливости привлекает наше внимание, и ему именно, не колеблясь ни секунды, посвятили мы все наши силы.

Защищать нещадно попираемые права этого армянина — вот подлинный смысл и цель нашей жизни. И чтобы достигнуть этой цели, мы не остановимся ни перед тюрьмой, ни перед ссылкой и будем служить ей не только словом и пером, но и оружием и кровью, если когда-нибудь удостоимся взять в руки оружие и освятить своей кровью провозглашаемую нами доселе свободу.

Вот наше кредо, в котором мы видим спасение нашего народа (стр. 371).

Всегда было ошибочно также и то мнение, что нация — это только богатые или те, которые имеют блестящие звания, ибо

004

• основой всего общественного строя любой нации является про­ стой народ. Отдельные лица, выдвигаясь из его среды, своей частной деятельностью и сознанием могут Bt> многих отношениях служить великому делу просвещения и прогресса человечества. Но только в том случае они могут создать что-либо, если они пустят глубокие корни в простом народе, если между ними и простым народом будет непрерывная и живая связь, а также взаимопонимание (стр. 149). т.

Опорой нации и ее рычагом является простой народ. Как бы ни была богата нация замечательными людьми, тем не менее движущей силой ее остается простой народ — именно он и есть стан, ось и рычаг этой машины (стр. 332).