Глава 12. Живопись

301

нова свидетельствует о непревзойденной, подлинной высоте худо­жественности. В традиционной композиции парадного портрета с непременным условным жестом, которым модель «указует» на лежащий на бюро чертеж здания Академии, в праздничном одеянии, сшитом к торжественному событию инаугурации и стоившем Ко-коринову, как свидетельствуют документы, годового жалованья, Левицкий создал образ совсем не однозначно-репрезентативный.

Как верно подметила исследователь Гершензон-Чегодаева, ча­рующей красотой веет от этого портрета, начиная от лица, в котором соединены ум, простота, даже простодушие и мечтательность со скептической усмешкой, со следами усталости, разочарования и тяжелого душевного раскола,— до виртуозно написанной одежды. Пространственность композиции усиливается поворотом фигуры в 3/4, жестом руки, повторением уходящих в глубину пятен светло­серого цвета: совсем светлой ткани, наброшенной на кресло, свет­лого KaqVraHa, серо-белой бумаги чертежа на бюро. Колорит построен на оливковых, жемчужных, сиреневых оттенках, приве­денных в целостность сиреневой дымкой в сочетании с теплым золотом. С поразительной материальностью, каким-то чувственным восхищением передает художник богатство предметной фактуры: шелк, мех, шитье, дерево и бронзу. Светотеневые градации очень тонкие, свет то вспыхивает, то погасает, оставляя предметы второго плана в рассеянном освещении. Живописная маэстрия усиливает сложность характеристики модели (первое лицо в «шуваловской Академии», Кокоринов после смерти Шувалова обострил до край­ности отношения с Бецким, отсюда не подкрепленная документаль­но версия о самоубийстве Кокоринова. Во всяком случае, факт достоверный, что Бецкий запретил студентам идти на похороны

Кокоринова).

Умение. Левицкого «воссоздавать людей — вершина реализма в русской портретописи XVIIIвека,—писал А. Эфрос,— и это тем более замечательно, что Левицкий отнюдь не опережал своего времени, а шел в ногу с ним и разделял все его принятости: так, сохранил он условности поз в композиции и расточительное ще­гольство в костюмных аксессуарах своих моделей,— они изобра­жены в контрастных оборотах, с нарочитыми движениями рук, залитые позументами, орденами, лентами, драгоценностями, кру­жевами, и, однако же, совсем не заслоненные ими, а поданные во всем своем живом своеобразии, с правдивым воспроизведением лица, выразительностью взгляда, меткой характерностью черт. Ле­вицкий не льстит напропалую, как Лампи, не преображает таинст­венностью, как Рокотов, не прикрывает одолженной чувстви­тельностью, как Боровиковский,— он зорок, но тактичен, умен, но

302

Часть III. Искусство второй половиныXviiIстолетия

Д. !'. Левицкий Портрет П. А. Демидова. 1773. ГТГ

сдержан, насмешлив, но не вы­зывающ, он говорит "истину с улыбкой", и это определение он мог бы применить к себе со много большим правом, чем риториче­ский Державин» (Эфрос А. Два века русского искусства. С. 105). В схеме репрезентативного портрета решен Левицким и дру­гой образ — Прокофия Акинфи-евича Демидова (1773, ГТГ). Потомок тульских кузнецов, воз­веденных Петром в ряд именитых людей, баснословный богач, склонный к странным причудам, граничащим с самодурством (вы­езжал на потеху всему Замоскво­речью в колымаге, запряженной цугом и выкрашенной в дикие цвета, с форейторами разного ро­ста — от великана до карлика, обряженными также фантастиче­ски; заключал немыслимые пари — кто пролежит на спине год не вставая; или целый час не моргнет, пока ему «меж глаз будут тыкать» и пр.), Демидов вместе с тем дал строгое, высоконравственное воспитание своей дочери, разделял многие взгляды русских просве­тителей, был поклонникам Руссо, да и сам являлся талантливым человеком —ботаником, садоводом, энтомологом, написал сочи­нение о жизни пчел, знал толк в минералогии, оставил драгоценный гербарий Московскому университету, которому даровал и немалые суммы и содержал по несколько студентов вес годы их обучения; основал Коммерческое училище и Воспитательный дом в Москве. На фоне последнего и изображена модель на портрете Левицкого. Тем же величественным жестом, что и Кокоринов, Демидов «ука-зует» на горшок с цветами. Его поза обычна для парадного портрета, но одет он в шлафрок, на голове колпак, опирается на лейку, весь его облик не соответствует традиционной схеме репрезентативного портрета, а главное, ей не соответствует выражение лица: на нем нет ни светской стертости, ни барского самодовольства, ни сослов­ной горделивости. Глядя на это лицо, как писала Гершензон-Чего-даева, начинаешь понимать и покаянные мысли Прокофия Акинфиевича, и его тайную благотворительность, весь его непро-