Глава 12. Живопись

295

уже, как правило, лишено друже­ственности, теплоты, которыми веяло от изображений мастера 60—70-х годов.

С 80-х годов можно говорить о «рокотовском женском типе»: гордо посаженная голова, удли­ненный разрез чуть прищуренных глаз, рассеянная полуулыбка, как верно замечено исследователя­ми,— «сочетание утонченного довольства и грусти, которая поч­ти не поддается описанию». Фи­гуры по большей части вписаны в овал (именно с увлечения роко-товскими портретами «мирискус­ников» надолго утвердилось мнение о портрете XVIIIвека во­обще как об «овальном»).

Эти черты наблюдаются уже в портрете Е.Н. Орловой, урожден­ной Зиновьевой |1779(?), ГТГ), который еще амбивалентен по

своей концепции: Орлова в белом атласном платье с горностаевой мантией, с лентой св. Екатерины и усыпанным бриллиантами портретом императрицы на груди представлена в репрезентативном, «сословном виде», но «сословность» уживается с интимностью настроения, как надменность всего облика; самоуверенность — с задумчивостью и грустью во взгляде. И в языке, в поэтике — некоторое смещение средств: овалов с горизонталями-вертикалями, тоновых оттенков с локальными цветовыми пятнами, высветления лица целиком с зыбкими переходами светотени, игрой светотени на этом лице. (Орлова — жена Григория Орлова. Из-за близкой родственной связи — они были двоюродными братом и сестрой — брак их едва не был расторгнут Синодом и спасен только Екатери­ной, не отважившейся подписать им «смертный приговор»; разве­денных должны были «развезти» по монастырям навечно. Вскоре Орловы уехали за границу, и Е. Н. Орлова умерла по дороге в Италию в Лозанне, где и похоронена, Григорий же Орлов умер в 1783 г. в

России, сойдя с ума.)

Новые черты, новый подход к модели явственны в портрете молодой В.Е. Новосильцевой, урожденной Тишиной (1780, ГТГ),

ф. С. Рокотов

Портрет графини Е. В. Санти. 1785. ГРМ.

296

Часть III. Искусство второй половиныXviiIстолетия

бывшей самой маленькой «смолянкой» в год основания института (1764). Благодаря (малограмотной) надписи на обороте портрета, сделанной самой моделью, мы знаем ее возраст: «портрет писанъ рокатавимъ въ Маскве 1780 году сентебря 23 дня а мне оть рождеже 20 леть шесть месицовъ и 23 дны». Гордой, независимой, надменной выглядит эта 20-летняя девушка на портрете Рокотова, недаром исследователи подмечали ее «почти пугающее всеведение взгляда» (Э.Н. Ацаркина).

То же можно сказать и о настороженно-внимательном взоре красавицы Е.В. Санти, урожденной Лачиновой (1785, ГРМ). Между зрителем и моделью (моделью и художником?) возникает теперь некая преграда, не осталось и следа робкого простодушия «Неиз­вестной в розовом платье». Колорит «Санти» построен на сочетании рыже-золотистых, теплых зеленых, розовых тонов, объединенных перламутровой дымкой (Э. Голлербах говорил — «фрагонаров-ской») в платье, кружевах, банте, букете. Появление букета из полевых цветов —определенная дань сентиментализму. Цветовое богатство тонко сгармонированных оттенков соответствует богат­ству психологических нюансов: затаенной грусти, уживающейся с осознанием своей индивидуальности, самоутверждением. На смену трепетности и зыбкости душевного мира и даже некоторой робости «Струйской» и «Неизвестной в розовом платье» приходит более определенный образ женщины, способной на самостояние, на самостоятельное суждение о мире.

Не случайно на этом пути у Рокотова есть такие большие удачи, как портрет В. Н. Суровцевой (конец 1780-х гг., ГРМ), притягатель­ная сила которого заключена в одухотворенности и тонкой заду­шевности образа. Рокотов как бы показывает, что есть иная красота, кроме внешней, он создает в этом портрете представление о женской красоте прежде всего как красоте духовной. Легкая грусть и даже некоторая душевная усталость не исключают большой внутренней сдержанности, высокого достоинства и глубины чувства. Но все-таки хочется сказать, что в 80-е годы у Рокотова появляется один, обычно повторяемый, прием, что невольно ведет к штампу.

Художник в эти годы редко пишет мужские портреты. Видимо, женские модели привлекали его больше многообразием «душевной палитры» и тонкостью чувств. Но среди мужских портретов, как раз парный к портрету Суровцевой — портрет ее мужа (мы даже не знаем его имени) (конец 1780-х гг., ГРМ),—одна из больших удач художника: тонкое аскетическое лицо, энергичный поворот не­сколько откинутой назад головы — один из высокоинтеллектуаль­ных образов, предваряющих лучшие портреты такого стиля XIX—XXстолетий.