Глава 12. Живопись

329

энергия, мужественность, ум, несомненная значительность. Правда, нет теплоты. В этом смысле художнику ближе русские модели.

Возьмем самое лучшее, на наш взгляд, произведение Борови­ковского этих лет —портрет Прасковьи Михайловны Бестужевой, матери декабристов Бестужевых (около 1806, собрание БЕ. Попо­вой, Париж), женщины, с достоинством, как писал ее сын, «под­держивавшей обширное и избранное знакомство мужа» (храброго офицера, известного писателя, бывшего некоторое время правите­лем канцелярии Академии художеств) и с еще большим достоинством пережившей трагедию своих сыновей.

По характеру изображения портрет Прасковьи Михайловны полностью укладывается в систему классицизма. Безукоризненна пластика форм, ритм линий: овалы, образуемые жестом рук, выре­зом декольте, абрисом шеи, подбородка, рта, и в обратном движении — волос, плеч, спинки кресла. Исследователи справедливо сравнивали этот портрет с портретами Энгра мадам и мадемуазель Ривьер. То же время (1805, Салон 1806. Лувр). Та же игра овалов в портрете пятнадцатилетней мадемуазель Ривьер —волос, бровей, век, рук, подбородка. Но в последнем это уже целая эстетика овалов и линий, если можно так сказать, составляющая исключительную пластиче­скую выразительность образа. А в «Мадам Ривьер» и сам портрет — овал, вписанный в прямоугольник, подчерккутый золочеными уг­лами рамы. В этом изысканном, обличающем огромные потенции молодого художника произведении лицо модели,— характерное, даже несколько скуластое, с широко расставленными глазами и твердо сжатым ртом, обрамленное орнаментальным узором жестких локонов, почти теряется в сложнейшем каскаде складок кашеми­ровой, цвета слоновой кости шали и голубых бархатных диванных подушек. Огромную роль играет эстетическая сторона каждой детали, которую художник оценивает как бы со стороны. Модель органически связана с этим блестящим и мельтешащим миром вещей и воспринимается как его составная часть. Но ведь и в портретах учителя Энгра Давида тоже много холодной невозмути­мой светскости. «При всей безупречной выверенности форм и классическом совершенстве чеканных линий выступает ледяная рассудочность и почти бездушная, какая-то суетная элегантность» {Алексеева Т.В. Указ. соч. С. 244).

Образ Бестужевой у Боровиковского, безусловно, проще и скромнее. Но и задушевнее, «раздумчивее» в своей, как писала Т.В. Алексеева, «лениво-простодушной грации движений». Он бли­же Кипренскому, его пленительному портрету Д. Хвостовой (1814, ГТГ). Если позволить вольное сравнение, то портреты Боровиков-

330

Часть Ш. Искусство второй половины XVIIIстолетия

ского в сравнении с Энгром — как провинциальный московский ампир рядом с блеском габриэлевского Малого Трианона.

Для всего этого ряда портретов характерна строгая монумен­тальная форма, укрупненный масштаб фигур. В образах начисто исчезает томная мечтательность моделей 1790-х годов. Исчезает и парковый фон: как правило, фигуры изображены не на фоне условных боскетов XVIIIв., не на пейзажном фоне, а в интерьере, на плоскости стены, с введением в композицию намека на мебель (пнван, кресло, часть картины и т. д.). Меняется и колорит. Исчезает «перетекание тонов». Палитра становится более яркой, красочной, не забудем, что портреты Боровиковского имели самую тесную связь с интерьером городских домов и усадеб началаXIXв.

К первому десятилетию ХГХв. Боровиковский становится одним из главных и наиболее талантливых выразителей времени в изобра­зительном искусстве. Рокотов умер. Левицкий перестал работать. Именно в творчестве Боровиковского как бы находят завершение идеи и методы портретирования, сложившиеся в XVIIIстолетии: идеи «естественного человека», идеи Отечества и веры в разумные начала жизни. Но идеалы, выдвинутые просветительской эпохой, идеи взаимосвязи и строгой регламентации моральных и граждан­ских обязательств не выдерживали испытания жизнью, как всякий норматив, забывающий особенности индивидуума и неповтори­мость личной судьбы. Художников нового века интересовала слож­ная психическая жизнь, складывающаяся из контрастов света и тьмы, радостей и страданий. На смену портрету, в котором человек представлен во всем богатстве материального мира и разнообраз;ш его красок, что так любил передаватьXVIIIвек, приходит портрет, в котором уже оказываются не существенными ни репрезентатив­ные, сословные черты, ни роскошь костюма или обстановки. Не­даром исследователи (Т. В. Алексеева) вспоминают прежде всего «Швальбе» Кипренского, «средоточие внутренней духовной жиз­ни», портрет человека «наедине с собой». Вещественный мир, который так любилоXVIIIстолетие, сведен здесь к минимуму.

В 1800—1810 гг. Боровиковский много занимается иконописью: в 1804—1812 гг. участвует в создании икон для Казанского собора (10 икон для главного иконостаса и образа'для второго и третьего), за что удостоился бриллиантового перстня от императора (1811); исполняет образа'для церкви Смоленского кладбища в Петербурге (ГРМ); иконостас Покровского храма в селе Романовка Чернигов­ской губернии, на котором явственны уже черты болезненной экзальтации и очевидна усталость художника, пережившего свою кульминацию. В иконах последнего памятника есть и нечто новое,