ЗАОЧНИКИ русский / ТЕКСТЫ 2007 / Гуревич А.Я. Ментальность

——

В поисках прочной опоры в потоке истории Люсьен Февр и Марк Блок обрели новое ключевое слово - ментальность. Конечно, понятие "mentalité", как отмечают почти все, кто им пользуется, не говоря уже о критиках, отличается нечеткостью и неопределенностью. Однако не следовало бы упускать из виду, что и самый обозначаемый этим понятием предмет довольно амбивалентен; границы ментальности расплывчаты. Кроме того, мне кажется, что "двусмысленность" термина "ментальность" несколько преувеличена: ведь почти любое употребляемое историками общее понятие по необходимости далеко от строгости и точности, каковыми характеризуются понятия наук о природе.

Понятие "mentalité" подвергается критике не только вследствие его нечеткости, но и в результате злоупотреблений им. При этом критики не принимают во внимание того, на мой взгляд, решающего факта, что в плане исследования ментальностей было проделано множество нова­торских исследований. Более того, оригинальные исследования ныне осуществляются в первую очередь именно на этом поприще, и раз­мытость понятия "ментальность" нисколько тому не помешала. Поэтому я предпочитаю не тратить попусту силы и время на спор из-за слова, тем более что подобные дискуссии неоднократно обнаруживали свою непродуктивность, а вместо этого попытаюсь очертить поле исследований в этой области.

Какие перспективы открывает этот подход перед историческим исследованием? Вот в чем суть вопроса.

Мне кажется, что центральная проблема истории ментальностей - изучение и реконструкция картины мира людей прошлого. Эта картина' мира, в свою очередь, отчасти амбивалентна. Судите сами. Человеку можно задать вопрос о его мировоззрении, вероисповедании, о его эстетических вкусах, наконец. Но едва ли возможно спросить его: "Какова твоя картина мира?" Ибо, скорее всего, он не сумеет ответить на такой вопрос, так как вовсе об этом не думал и даже не подозревал о ее существовании. Тем не менее он обладает некоторой картиной мира, однако большая ее часть скрыта от его сознания. В любом случае она не сформулирована и в принципе не поддается формулировке ее носителем. Дело обстоит так же, как с "прозой" у мольеровского господина Журдена. Человек обладает картиной мира, не подозревая о ее сущест­вовании.

24

25

Я сказал: "человек обладает картиной мира", но не вернее ли было бы перевернуть эту формулу: «картина мира» владеет человеком, и тем полнее, чем меньше она подконтрольна его сознанию. Неосознанность картины мира - условие ее эффективности, гарантия ее могущества.

Картина мира есть продукт культуры в антропологическом смысле понятия, и всякий, кто принадлежит к данному обществу, не может не разделять этот взгляд на мир и не интериоризировать ту "сетку куль­турных координат", которая заложена в человеческое сознание. Эти координаты (время-пространство, личность, социум, оценка права и обычая, осознание труда, богатства, бедности, отношение к смерти и представления о потустороннем мире, соотношение земного и транс­цендентного, восприятие истории, источники страхов, "культура стыда" и "культура вины" и т.д.) - коренные категории сознания. Люди вос­принимают и моделируют действительность при посредстве этих категорий и только через них. Вне этой системы невозможна никакая деятельность, ее предусловием являются эти категории.

Вероятно, нужно подчеркнуть (ибо я не могу не остерегаться сторон­ников теории "отражения"), что картина мира - не "верный слепок" с действительности; она представляет ее в трансформированном - подчас до неузнаваемости - виде. Фрагменты внешней реальности подвергаются в сознании переработке в соответствии с заложенной в него и владеющей им картиной мира. Поэтому вполне естественно, что поведение людей соответствует не столько объективным условиям их существования, сколько их картине мира, навязанной им их языком и всеми вообще языками культуры, религией, воспитанием, социальным общением.

Разумеется, употребленные сейчас выражения "картина мира владеет сознанием людей", она им "навязана" и т.п. нельзя абсолютизировать. Картина мира - наиболее устойчивая и консервативная сторона социаль­ной системы; она охватывает внеличностные автоматизмы сознания — те его стороны, которые индивид разделяет с другими членами социума (Ле Гофф). Но человек обладает пространством свободы, пределы которого определяются как его социальной системой, так и природой картины мира, и он сознательно либо неосознанно может изменять свое мировидение.

Здесь я позволю себе еще раз возвратиться к "примерам", с которых начал. Первый из них (о юристе, в самый момент смерти представшем пред высшим Судией) свидетельствует о наличии в одной и той же карти­не мира двух весьма различных и взаимно противоречащих представле­ний о Страшном суде и, следовательно, о структуре человеческой био­графии: когда же все-таки индивид получает окончательную оценку -сразу после кончины или "в конце времен'? Напрашивается предполо­жение, что картина мира — образование внутренне противоречивое, в ее рамках как бы противоборствуют разные тенденций.

Это предположение подтверждается анализом другого "примера" - спора между выходцем с того света, утверждавшим, что Страшный суд уже произошел, и его приятелем, который недвусмысленно указывает ему на несовместимость подобной идеи с учением церкви о Страшном

26

суде, предстоящем лишь после второго пришествия. В данном случае выясняется, что противоречим внутри картины мира не только имели место, но и осознавались - притом в высшей степени драматично и личностно.

"Примеры" эти особенно показательны потому, что трактуют не ка­кой-то малозначимый, "периферийный" аспект средневековой картины мира, но затрагивают самую сердцевину миросозерцания, "последние ве­щи", на которые ориентировано сознание христианина. И что же выясня­ется? В этом сознании вовсе не царили гармония или умиротворенность, оно отнюдь не было целостным.

Ощущение конфликта между противоборствующими тенденциями и традициями пронизывает средневековую картину мира. Носителями этих несходных тенденций могли выступать люди, принадлежавшие к разным социальным стратам, или лица, по-разному соотнесенные с культурой книги и с устной, фольклорной культурой (разграничение общества на litterati и illitlerati в средние века было одним из важнейших). Но особенно существенно подчеркнуть внутреннюю противоречивость индивидуаль­ного сознания. В наших "примерах" она видна: автор рассказа припи­сывает разное понимание Страшного суда спорящим между собой собеседникам, но ведь это ему, автору, принадлежат такого рода сом­нения, и, главное, он и не пытается их примирить и разрешить.

Наличие в картине мира внутренних несогласованностей и разрывов, а то и прямых противоречий создавало возможность выбора и различ­ных толкований, короче - возможность движения и видоизменения кар­тины мира..

Изучение компонентов картины мира дает ключ к пониманию соци­ального поведения и методов артикуляции человеческого и природного универсума. Категории, аспекты картины мира можно раскрыть бук­вально во всех сферах человеческой деятельности — в философии и рели­гии, в искусстве и науке, в хозяйстве и политике, в повседневной жизни, в отношении человека к природе и в отношениях между индивидами, так же как и в отношениях индивида и общества.

Поэтому невозможно адекватно понять какую-либо сферу обществен­ной жизни, не пытаясь расшифровать категории картины мира. В про­тивном случае историк подвергает себя риску исказить и модернизиро­вать историческую действительность.

Повторяю, уже проделана большая работа по исследованию отдель­ных аспектов картины мира людей средневековья и нового времени. Пе­речень этих аспектов довольно велик, он в принципе открыт и продол­жает пополняться. При всем их разнообразии он имеет собственную "ось". Все аспекты истории ментальностей могли бы показаться бессвязанными, не будь они сконцентрированы вокруг главной проблемы - проб­лемы человеческой личности, структурируемой в соответствии с типом культуры. Под покровом этого - по видимости хаотического - движения исподволь вырабатывается своего рода стратегия культурно-антрополо­гического исследования. Поэтому изучение ментальностей, духовных на­выков и склонностей, интеллектуальных привычек и предрасположенностей перерастает ныне в антропологически ориентированную исто-

27

рию. Проблема, разумеется, не столько в наименовании, сколько в су­ществе нашей профессии.

Странно сказать, традиционная историческая наука в процессе естес­твенной и неизбежной внутренней дифференциации утратила свой глав­ный предмет. В самом деле, социальная история изучает общественные структуры, экономическая история занята производством и распределе­нием, история искусства сосредоточена на эстетических идеях и произве­дениях искусства, история религии углубляется в догматику и доктрины и т.д. Забыта "бесконечно малая величина" - человек, человеческое су­щество, которое производит и потребляет все материальные и духовные богатства, так же как и религиозные верования, человек - член обще­ственных групп. Специалисты игнорируют его существование, и понятно почему. Что делать с этим человеческим существом, со всеми его страс­тями и неупорядоченными мыслями, с его непредсказуемым поведением? Не проще ли трактовать его как материальный объект, подобный любому объекту естественных наук?

Главное, решающее достижение Марка Блока и Люсьсна Февра заклю­чалось в том, что они настаивали на невозможности "истории без людей".

В традиции Блока-Февра историческое исследование приобретает но­вые измерения. Бок о бок с "внешним" описанием явлений прошлого, ка­ким оно видится современному историку, исходящему из ныне принятой системы понятий и классификации, вырисовываются очертания челове­ческой личности, ее социального и природного миров, как их восприни­мали люди изучаемой эпохи. "Объективный" образ истории, выражае­мый в понятиях и категориях современной науки, сочетается с "субъек­тивным" видением мира людей минувших времен и всей сложнейшей системой символических преобразований действительности, которая и составляла основу их культуры. Самосознание человека -, включая вооб­ражение, иллюзии и эмоции, приобретает новый статус в историческом исследовании.

В результате этого нового подхода историк обретает как бы двойное видение, я бы сказал, что к нему возвращается нормальное видение. Проблема состоит в том, как сочетать и координировать оба видения — видение "извне" с видением "изнутри" - для того, чтобы сделать картину истории стереоскопичной и более правдивой. Эта процедура должна по­мочь нам избежать анахронизмов и предотвратить навязывания людям иных эпох чуждых им представлений и чувств. Скажу больше: только при таком взгляде на историю она приобретает для нас, людей конца второго тысячелетия, смысл и значимость.

Изучение картин мира требует, чтобы историки вели себя в соответ­ствии с природой своей профессии: чтобы они изучали свой предмет -человека - не как, если б он был естественнонаучным или физическим феноменом, но в качестве мыслящей и чувствующей личности. Историк не может не пытаться завязать своего рода диалог с людьми прошлого (Бахтин), задавать им (т.е. оставленным ими историческим памятникам) вопросы, существенные для современного исследователя, и расшифро­вать их ответы. Главное здесь, чтобы действительно удалось расслышать их ответы.

Процесс развития от истории ментальностей, начавшийся 60 лет на­зад, с основанием "Анналов", к антропологически ориентированной ис­тории - это, на мой взгляд, процесс поиска подлинного предмета истори­ческого исследования и гуманитарного знания в целом, поиска человека как исторически и культурно детерминированного социального сущес­тва.

Вполне естественно, "новая историческая наука" сближается с этно­логией и семиотикой. Ориентации истории всецело на экономику, социологию, политическую экономию, структурализм принадлежат к уже преодоленному этапу развития историографии. Но, разумеется, сближение истории с теми или иными дисциплинами возможно только в определенных пределах, она не может растворяться в чем-то, ей внутренне не присущем. Речь идет не об экспансии, а о сотрудничестве.

Проблема состоит, на мой взгляд, в том, чтобы уяснить себе новый облик исторического знания, отвечающий как глубинным запросам са­мого нашего ремесла, так и потребностям общества, определенные ду­ховные запросы которого наука истории призвана удовлетворять. В по­исках опоры для достижения нового видения истории мы не можем не обращаться к опыту, накопленному современной историографией, и прежде всего к опыту школы "Анналов" и "новой исторической науки".

7