516 IV. Плоды просвещения

переводит с греческого «Библиотеку» Аполлодора, он считает нужным обратить внимание читателя на то, что имена богов даются в необычной форме, сохраняю­щей верность оригиналу: «Зде точию предъявити довлеет, что превод книжицы сея сочинен, паче с первообразнаго Греческаго сочинения, неже с превода Латин-скаго: А понеже имена суеверных богов, паче Латински, неже Гречески, яко во всей Европе, тако и в России во употребление вошли, яко сия: Сатурн, Юпитер, и Иовиш, употребительнее: неже Крон, Зевс и Дии: Того ради чтущ книгу сию, аще имена собственныя обрящеши тебе сумненная, не вознебрежи воззрети при конце книги сея в Каталог по Алфавиту показании: где и речей сумненных Екст-ракт, вашему благосклонному вещелюбителству по елику возмог, оглавити по-тщахся» (Аполлодор 1725, предисл., 20). Наряду с латинскими формами Сатурн и Юпитер представляется показательной польская форма Иовиш, которая демонст­рирует источники данной барочной традиции.

33 Ср. в «Словаре» Аполлоса Байбакова следующие статьи: «Гиганты, или Испо­лины, против Юпитера воевавшие, пораженные от него громом и молниею, озна­чают грешников, против Бога востающих, которых он вечно погубить имеет» (Аполлос 1785, 90); «Прометей, Сын Япетов, которой из глины слеплен наго чело­века оживил, украв с неба огонь, за что Юпитер осердясь Пандору, Епиметееву жену сослал на землю совсем родом нещасгий, а самаго Прометея привязал на Кавказской горе чрез Меркурия, и приставил орла терзать его утробу, которая чрез день зарастала. Баснь означает падение перваго человека» (Там же, 112— 113).

34 Ср. еще замечание Тредиаковского в ответе на письмо Сумарокова о сафиче-ской и горацианской строфах (1755 г.) по поводу «Гимна Венере»: «Такия жены почитаемыя Гимном, в Христианских Святцах я по ныне не видал» (Пекарский, II, 256).

35 Можно было бы думать, что Сумароков считает необходимым употребление мифологических образов только в героической поэме, а не в поэзии высокого сти­ля вообще. Это не так. Вслед за Буало Сумароков помещает обсуждение вопроса о мифологических образах в рассуждение о героической поэме. Тем не менее, гово­ря об оде, Сумароков также ссылается на мифологические персонажи как на ха­рактерную черту одического стиля:

Гремящий в оде звук, как вихорь, слух пронзает, Хребет Рифейских гор далеко превышает, В ней молния делйгг наполы горизонт, То верх высоких гор скрывает бурный понт, Эдип гаданьем град от Сфинкса избавляет, И сильный Геркулес злу Гидру низлагает, Скамандрины брега богов зовут на брань, Великий Александр кладет на персов дань, Великий Петр свой гром с брегов Балтийских мещет, Российский меч во всех концах вселенной блещет.

(Сумароков 1957, 118).

Метаморфозы античного язычества 517

Равным образом использование мифологии свойственно и трагедии:

Трагедия нам плач и горесть представляет, Как люто, например, Венерин гнев терзает.

(Там же, 120).

Итак, мифологические образы осмысляются как принадлежность высокого стиля вообще (что и отличает Сумарокова от Буало). Противопостаа\ение оды, ге­роической поэмы и трагедии у Сумарокова осуществляется не за счет мифологии, а за счет иных черт поэтики (так, в частности, последовательность изложения в героической поэме противостоит контрастным переходам в оде).

Следует иметь в виду, что ко времени написания «Эпистолы о стихотворстве» героическая поэма в России вообще отсутствовала (если не считать неоконченной и неизданной «Петриды» Кантемира), и поэтому французская полемика о христи­анском или мифологическом характере героической поэмы на русской почве ока­зывалась лишенной реального содержания. Вместе с тем в России в отличие от Франции основным жанром высокого стиля была ода. Отсюда определяется раз­личие теоретических задач Сумарокова и Буало. Буало нужно было показать аб­сурдность христианской героической поэмы, и поэтому для него героическая по­эма должна быть последовательно выдержана в мифологическом ключе, исклю­чающем христианские реминисценции. Для Сумарокова стоит вопрос о принци­пах употребления мифологии вообще, и он обосновывает необходимость исполь­зования мифологии в высоких жанрах. Фактически же (в силу репертуара тогдаш­ней русской литературы) речь идет прежде всего об оде. Таким образом, если Буало протестует против смешения мифологических и христианских элементов (в героической поэме), то Сумароков, утверждая мифологию как прием высокого стиля, в сущности санкционирует такое смешение.

Связь мифологии с поэтикой высокого стиля в восприятии Сумарокова ясно выявилась и в его полемике с Ломоносовым. Выступая против Ломоносова, Сума­роков упрекает его в «надутости», т. е. в неестественности и высокопарности сло­га, подчеркивая при этом и определяя как отрицательные специфические приме­ты высокого стиля; в ряду признаков высокого стиля закономерно оказывается и мифологическая образность. Так, в статье «Медик и Стихотворец» (IV разговор в Царстве мертвых, 1759 г.), направленной против Ломоносова, выведен поэт, кото­рый бредит мифологическими образами; Медик говорит, что эта болезнь неизле­чима (Сумароков, VI, 335, 336; относительно полемической направленности этой статьи см.: Берков 1936, 246).

36 Отметим, что в русской любовной песне начала XVIII в. мифологические об­разы представляют собой вполне обычное явление (Перетц 1905, 396; Берков 1936, 9—10). Протест Сумарокова против мифологических имен в песне должен рассматриваться в контексте произведенной им реформы русской любовной лирики.

37 В то время как Тредиаковский осуждает Сумарокова за употребление мифо­логии в высоких жанрах, Сумароков, напротив, упрекает Тредиаковского за упот-