510 IV. Плоды просвещения

19 Упоминание в подобных контекстах халдеев и египтян представляет собой характерное явление. В том же «Слове о том како погани суще языци кланялися идолом» говорится об Озирисе («проклятом и скверном Осире» или «проклятом Осираде») и вместе с тем о «халдейских требах» и халдейской «остронумии» или «астрономии» (Аничков 1914, 382, 385, ср. 230; Гальковский, II, 24). Вавилонское и египетское язычество может быть актуальным для русских книжников в связи с тем, что это как раз то язычество, которое обличает Библия, противопоставляя его единобожию Израиля. Таким образом, исходя из святоотеческой перспекти­вы, язычество описывается в терминах античной мифологии, тогда как исходя из перспективы библейской — в терминах мифологии египетской и вавилонской. Поскольку образцом для русской книжности была прежде всего святоотеческая традиция (которая в этом смысле оказывалась куда более актуальной, чем Ветхий Завет), книжной моделью описания язычества служила именно античная мифоло­гия, тогда как халдейско-египетские реминисценции оставались на периферии (ср. как раз обратное положение в крайних протестантских движениях, отвер­гавших святоотеческую традицию и обращавшихся непосредственно к Ветхому Завету).

ао Отождествление магометанства с язычеством отразилось и во вставке в по­учения Иоанна Златоуста, переведенные в 1693 г. сучавским митрополитом Доси-феем и поднесенные им царям Ивану и Петру Алексеевичам. В связи с тем, что говорится у Златоуста о языческом празднестве идолу Лиссону, здесь упомянут Магомет в числе язычников, поклонявшихся этому идолу (Горский и Невоструев, II, 2, 142).

*' Поскольку греческое язычество является эталоном для описания всякого многобожия, постольку и само слово еллин может выступать в двух смыслах, озна­чая как грека, так и язычника (см.: Срезневский, I, стб. 824; Сл.РЯ, V, 46—оба эти значения представлены в «Слове о том како погани...»). И то и другое значе­ние наследовано церковнославянским языком от греческого.

Эту двойственность значений можно видеть, например, в Правилах митропо­лита Кирилла II 1274 г. (правило 3): «Пакы же уведехом бесовьская еще дьржаще обычая треклятых един, в божествьныя праздьникы позоры некакы бесовьскыя творити, с свисганиемь и с кличемь и въплемь, связывающе некы скаредныя пья­ница, и бьющеся дрьколеемь до самыя смерти, и възимающе от убиваемых порты. На укоризну се бываеть Божиим праздьником и на досажение Божиим церквам» (РИБ, VI, стб. 95). Этот текст может пониматься как в смысле простого обличения славянского язычества, так и в том смысле, что славяне-язычники сохраняют то нечестие, которое было некогда присуще еллинам, т. е. грекам, и с которым боро­лись св. отцы. В этом контексте оказывается, что славяне-язычники упорствуют не только в своем заблуждении, но и в своем противодействии многовековой про­светительской деятельности св. отцов.

Сопоставление славянского идолопоклонства с античным язычеством и, соот­ветственно, этническое, а не только вероисповедное значение слова еллин отчет­ливо выступает в восьмом правиле из тех же определений: «И се слышахом: в су-

Метаморфозы античного язычества 511

боту вечер сбираються вкупь мужи и жены, и играють и пляшуть бестудно, и скверну деють в нощь святаго въскресения, яко Дионусов праздник празднують нечестивии елини, вкупе мужи и жены, яко и кони вискають и ржуть, и скверну деють» (Там же, стб. 100).

аа Восприятие античной мифологии как несовместимой с правос\авным благо­честием определяет, видимо, и тот факт, что при первых попытках пересадить на русскую почву литературную традицию западного барокко авторы тщательно из­бегают всякого упоминания языческих богов. Эта черта характерна для ранней киевской рецепции барокко—до появления на киевской кафедре Петра Могилы в сочинениях украинских книжников (при Всем их очевидно барочном характере) «отсутствуют ссылки на мифологию и античную историю» (Отроковский 1921, 49). Такие ссылки появляются с Петром Могилой, который не стремился избежать конфликта с приверженцами традиционного благочестия (ср.: Флоровский 1939, 44—49) и поэтому мог не считаться с восприятием мифологии, свойственным тра­диционной культуре. Аналогичные процессы повторяются и в Великороссии в конце XVII в. Показательно, что даже Сильвестр Медведев, верный ученик и по­следователь Симеона Полоцкого—но великорус по происхождению,— используя стихи Симеона в своих сочинениях, последовательно устраняет из них мифологи­ческие имена. Так, сочиняя «Приветство брачное», панегирик к бракосочетанию царя Федора Алексеевича и Марфы Апраксиной (1682 г.), Сильвестр заменяет или выпускает стихи, где говорится о Титане, о Нептуне, о Фебе; выпущены даже сти­хи, содержащие перечень греческих имен ветров. «Из всех мифологических имен оставлено только имя Геркула... и то больше как географический термин (Гиб­ралтар)» (Дурново 1904, 343—344; Сильвестр Медведев 1912, 11—12).

*3 Приведем этот рассказ полностью, поскольку он в равной мере интересен и для характеристики эпохи Петра, и для характеристики апологетического вос­приятия петровских действий в рамках созданной Петром культуры. Голиков пи­шет: «Его Величество имел маленький свой дворец на островку реки Воронежа; вход в оный украшали статуи языческих богов, как-то: Юпитера, Нептуна, Ми­нервы, Геркулеса, Венеры и других. Однажды Монарх велел сему Архиерею быть к себе во дворец сей. Старец тот же час пошел; но войдя во двор и увидя помяну-тыя статуи, в числе коих и нагую Венеру, поворотился назад и ушел. Донесли о сем Монарху; и Его Величество, не понимая причины страннаго поступка сего, послал по него паки; но сей добродетельный впрочем, но простодушный и неуче­ный Пастырь, сказал посланному: Пока Государь не прикажет свергнуть идолов, соблазняющих весь народ, то он не может войти во дворец его. Великий Государь не мог не огорчиться на него; он послал вторично к нему с таковым указом: что если он не придет, то ослушанием предержащей власти подвергнет себя смерт­ной казни. В жизни моей Государь властен, ответствовал он, но не прилично Хри­стианскому Государю ставить языческих идолов, и тем соблазнять простыя серд­ца; и так охотнее он примет смерть, а не подтвердит присутствием своим сих язы­ческих чтилищ. Сколь ни был Государь раздражен таковым грубым ответом и не-. послушанием Архиерея сего: но любя и почитая в нем добродетели его, снес сие