496 IV. Плоды просвещения

о котором мы говорили выше и которое в данном случае органически сливается с классицистическим протестом. Все, что мы знаем о лично­сти Ширинского-Шихматова (позднее иеромонаха Аникиты), указыва­ет на то, что он в своем протесте исходил прежде всего из религиоз­ных, а не из эстетических мотивов.

В этом контексте может быть рассмотрена и позиция С. Н. Глинки, также принадлежавшего к лагерю архаистов. Известно, что он отказы­вался печатать в своем журнале «Русский вестник» стихи с упоминани­ем мифологических персонажей. Так, в «Журнале Драматическом», №11, 1811, февраль, 99—100 помещено за подписью «Ш» стихотворе­ние «Следствие Аполлоновой шутки» со следующим подстрочным при­мечанием: «См. Вестник Европы, ноябрь 1810г.—Я предлагал свои стихи в оба Вестника. Сперва в Вестник Европы, потому что там были напечатаны стихи, подавшие мысли для этих, потом в Руской Вестник, как в Журнал Патриотической. Умолчу о невероятных причинах... по которым отказался г. Каченовский напечатать стихи мои; но г. Глинка написал ко мне следующее: „Напечатать стихов не могу, ибо они не соответствуют плану моего Журнала. Мифологических богов не при­емлю в Р[усский] Вестник; по этой самой причине не поместил трех пиес Г. Р. Держав[ина]. Еслиб в стихах ваших просто без Аполлона и Фемиды воспет был благодетель несчастных, с радостию бы напеча­тал". Выгонять Мифологических богов из их области, не уже ли также принадлежит к патриотизму? Это, мне кажется, принадлежит к отваж­ному подвигу Титанов! „Но Боссюэт и Роллень гнали имена пиитиче-ския". За то Канцлер Бакон и Буало обороняли их. Дело конечно в том, где они могут или не могут быть употребляемы». В заметке Ш. значимы ссылки на европейских авторов: то или иное отношение к мифологическим образам выступает у него как проблема литератур­ной полемики, т. е. как проблема интернационального языка культу­ры; тем более любопытно, вообще говоря, что он предусматривает жанровую ограниченность употребления мифологии, настаивая, види­мо, лишь на ее допустимости в несерьезных жанрах (в принципе, это может соответствовать позиции «новых»). Между тем С. Н. Глинка ста­вит, видимо, проблему мифологии в связь с национальными религиоз­но-культурными традициями, т. е. и здесь, скорее всего, мы имеем го же самое наложение классицистической эстетики на русское традици­онное восприятие, которое мы наблюдали у Ширинского-Шихматова''3.

Классицистический подход к мифологической образности может фиксироваться как постулат русской поэтической теории этого време-

Метаморфозы античного язычества 497

ни. Так, в «Словаре древней и новой поэзии» Н. Ф. Остолопова чита­ем: «Божества языческия не уместны в [епических] поэмах новейших, то есть в таких, коих предмет берется из истории народов христиан­ских» (Остолопов, I, 464).

Позиции архаистов в отношении мифологии противостоит позиция их литературных противников, «арзамасцев». Если архаисты придают мифологии религиозное значение, связывая ее с языческим или бесов­ским началом, то арзамасцы в своей полемике с «Беседой любителей русского слова» рассматривают это как религиозный фанатизм и, ос­меивая его, создают пародийный мифологический культ, в котором на месте христианского Божества поставлен Феб. Этот культ имеет для одной стороны игровой, а для другой—кощунственный характер. В самом деле, в переписке и стихах арзамасского круга мы постоянно встречаем фразеологические обороты с упоминанием Божества, в ко­торых, однако, на месте христианского Бога стоит божество языче­ское. Так, арзамасцы употребляют обороты ради Феба, во имя Феба, Феб с тобою и т. п. «{.••) Пришли (ради Аполлона!) собранные тобою сти­хи»,—пишет Карамзин Дмитриеву. В другом месте он пишет ему же: «Поручаю тебя Богу Фебу и всем добрым богам». «Пришли ее мне, Фе­ба ради, И награди тебя Амур»,— пишет Пушкин Баратынскому (Пуш­кин, II, 237). «С--) Но ради Феба, мой Плетнев, / Когда ж ты будешь свой издатель?»,—он же Плетневу (Пушкин, II, 237). Ср. у Жуковско­го: «Перед блаженным Аполлоном—поставлю свечку я за вас!»; у Ба­тюшкова: «Да будет Феб с тобою»; у Вяземского: «Пусть Феб умно­жит...»; у Баратынского: «Но помолися Фебу прежде» (Живов 1981, 87—88). Ср. еще в письме Дельвига Баратынскому: «Благословляю те­бя во имя Феба и святых Ореста и Пилада» (Хмелевская 1980, 23).

Мы видим, таким образом, что мифология постоянно служит пред­метом дискуссий, оставаясь актуальной проблемой и для литератур­ной теории, и для религиозно-культурного восприятия. Вокруг мифо­логии сосредоточиваются и споры о традициях высокого стиля, и про­тивостояние эстетических установок барокко и классицизма, и поле­мика о национальном характере русской словесности.

Остается сказать, что со второй четверти XIX в. барокко теряет свои позиции и в духовной литературе, уступая место принципам класси­цизма. При этом чистота и правдоподобие, предписываемые класси­цистической эстетикой, получают здесь религиозное осмысление. Со­ответственно меняется и отношение духовных писателей к мифологи­ческой образности: мифологические имена начинают ассоциироваться