494 IV. Плоды просвещения

человека4'; соответственно, противники мифологии оказываются в по­зиции обскурантов. По словам Козицкого, «все просвещенные народы пользуются преизрядными их [писателей, рассуждающих о мифоло­гии] сочинениями, во всех порядочно учрежденных училищах толку­ют их книги, любители наук читают оныя с крайним удовольствием. Однако сего всего не довольно, чтоб заградить уста хулителей сей нау­ки: не взирая на пользу ея и красоту, ругают оную и поносят везде не­пристойными словами, и бесполезною называют. А во утверждение своего мнения приводят некоторых из числа ученых людей, которые прилежа к важным, как они говорят, наукам, Мифологию, не имея во­все об ней яснаго понятия, и не проникнув внутренняго ея состава, или презирают, и за безделицу и сказки дряхлых старух, выдуманныя для потехи малым ребятам почитают, или углублены мыслями своими в хрустальныя небеса, в солнечныя пылинки, в потаенныя качества, в превращения круговой поверхности в четыреугольник, в нераздели-мыя количества, и в пустоту наднебесную молчанием своим а иногда и высоковажною усмешкою соглашаются на ругательства их» (Козицкий 1759, 6—7). Совершенно очевидно, что Козицкий выступает здесь с позиции «древних»: непосредственным объектом его критики являет­ся, видимо, Фонтенель, известный русскому читателю прежде всего по «Разговорам о множестве миров» (переведенным А. Кантемиром и из­данным в 1740 г.). Как выступление Тредиаковского, так и декларации Козицкого вписываются, таким образом, во французскую полемику «древних» и «новых». Замечательно при этом, что позиция «новых» ото­ждествляется Козицким с позицией невегласов, противников просвеще­ния. Невегласами Козицкий считает и тех, для кого актуализируется язы­ческое значение мифологии: «упорные сея науки ругатели» утверждают, по словам Козицкого, «что Мифология причину подает к возобновлению древняго языческаго многобожия» (Там же, 31—32); не исключено, что в данном случае речь идет о Тредиаковском. Таким образом, протест про­тив мифологической поэтики приравнен к протесту религиозному42.

Актуализацию языческого значения мифологии констатирует и В. И. Лукин. Так, говоря в предисловии к своей пьесе «Мот, любовию исправленный» (1765 г.) об использовании мифологических образов, Лукин замечает: «Можно бы было уподобить их (речь идет о карточ­ных игроках) жаждущему Танталу, Астану, Сизифу и прочим душам, мучащимся в баснословном аде; но мне кажется, что удобнее зделать для них пример Руской; потому что Митологию у нас не многие еще знают, а многие и знать ее за грех почитают» (Лукин 1765,1, XI).

Метаморфозы античного язычества 495

Религиозный взгляд на мифологию, о котором говорят Козицкий и Лукин, характерен, однако, не только для невегласов и имеет в России достаточно устойчивую традицию. То отношение к мифологии, кото­рое мы видели у Тредиаковского, оказывается вполне актуальным еще в начале XIX в., характеризуя, в частности, позицию литературных архаистов: отождествляя себя с церковнославянским языком и христи­анской культурной традицией, архаисты могут решительно протесто­вать против употребления мифологических сюжетов. Такую позицию занимает, например, С. А. Ширинский-Шихматов. В воспоминаниях С. П. Жихарева описывается литературный вечер у Шишкова 2 февра­ля 1807 г. (это был один из вечеров, приведших к созданию «Беседы любителей русского слова»): «...А. С. Шишков с Кикиным начали шу­тя нападать на Шихматова за отвращение его от мифологии, доказы­вая, что это непобедимое в нем отвращение происходит от одного только упрямства, а что, верно, он сам чувствует и понимает, каким ог­ромным пособием могла бы служить ему мифология в его сочинени­ях.—„Избави меня боже!—с жаром возразил Шихматов,— почитать пособием вашу мифологию и пачкать вдохновение этой бесовщиной, в которой, кроме постыдного заблуждения ума человеческого, я ничего не вижу. Пошлые и бесстыдные бабьи сказки — вот и вся мифология. Да и самая-то древняя история, до времен христианских—египет­ская, греческая, римская—сущие бредни, и я почитаю, что поэту-хри­стианину неприлично заимствовать из нее уподобления не только лиц, но и самых происшествий, когда у нас есть история библейская, неос­поримо верная и сообразная с здравым рассудком. Славные понятия имели эти греки и римляне о божестве и человечестве, чтоб перени­мать нелепые их каррикатуры на то и другое и усваивать их нашей словесности!"» (Жихарев 1955, 352, запись от 3 февраля 1807 г.—сам Жихарев так комментирует это высказывание Шихматова: «Образ мыслей молодого поэта, может быть, и слишком односторонен, однако же в словах его есть много и правды»). Высказывания Шихматова в большой степени совпадают с рассуждениями Фонтенеля (см. выше). Тем более важно подчеркнуть обнаруживающиеся на этом общем фо­не отличия. Фонтенель считает античную мифологию заблуждением человеческого разума, т. е. не придает ей никакого онтологического статуса. Шихматов, напротив, определяет ее не только как «бесстыд­ные бабьи сказки», но и как «бесовщину», т. е. дает мифологическим персонажам место в христианской онтологии. Нельзя не видеть здесь отражение традиционного русского восприятия античной мифологии,