490 IV. Плоды просвещения

невысоких жанрах), считает необходимым специально оговорить алле­горический, а не религиозный смысл этого употребления. Так, свою «Эпистолу от Российския поэзии к Аполлину» он предваряет следую­щим разъяснением: «Эпистолу мою пишет стихотворчество, или по­эзия российская, к Аполлину, вымышленному богу стихотворчества. Но чтоб кому имя сие не дало соблазна, того ради я объявляю, что чрез Аполлина должно здесь разуметь желание сердечное, которое я имею, чтоб и в России развелась наука стихотворная, чрез которую многие народы пришли в высокую славу. А в прочем все в ней как ни написано, то по-стихотворчески написано, что искусные люди доволь­но знают; и для того ревнующим нам по благочестию христианам нет тут никаковаго повода к соблазну» (Тредиаковский 1963, 390)—Тре-диаковский, как видим, подчеркивает, что мифология относится к «стихотворческому» способу выражения, т. е. к специальному поэтиче­скому языку. Точно так же, употребляя имя Купидин в одной из эле­гий, помещенных в том же «Новом и кратком способе», Тредиаков­ский предупреждает читателя: «Слово Купидин, которое употреблено во второй моей элегии, не долженствует к соблазну дать причины жес­токой добродетели христианину, понеже оно тут не за поганского Ве­нерина выдуманного сына приемлется, но за пристрастие сердечное, которое в законной любви, и за великую свою горячесть хулимо быть никогда нигде еще не заслужило» (Там же, 396). В рамках оппозиции «древних» и «новых» Тредиаковский в данном случае оказывается близок скорее к позиции «древних»: именно «древние» настаивают на необходимости в поэтическом языке мифологических имен, предлагая для них аллегорическое осмысление (ср. Буало, «Поэтическое искусст­во», песнь III, строфы 160—172—Буало, II, 100). Вместе с тем аргу­ментация французских авторов явно включена здесь в русский куль­турный контекст.

Настаивая на аллегорическом употреблении мифологических обра­зов, Тредиаковский резко протестует против употребления мифологи­ческих имен в прямом и непосредственном смысле—он видит в этом не поэтическую условность, а обращение христианского поэта к язы­честву. Так, в 1755 г., когда Сумароков опубликовал в «Ежемесячных сочинениях» «Гимн Венере сафическим стопосложением», Тредиаков­ский обвинил издателя журнала профессора Миллера в том, что тот напечатал «гимн... в прославление (о беззаконие человека христиани­на!) прескверной из богинь блядчонке, которой имя Венера» (Пекар­ский, II, 194). Как видим, возможность амбивалентного восприятия

Метаморфозы античного язычества 491

мифологических имен, которые могут ассоциироваться как с европей­ским просвещением, так и с язычеством, создает почву для полемики относительно их употребления34.

Литературная полемика о мифологических образах начинается в России именно со споров Сумарокова и Тредиаковского. Сумароков в «Эпистоле о стихотворстве» (1748 г.) подчеркивает необходимость ис­пользования мифологических образов в высоких жанрах. Так, о ге­роической поэме («эпическом стихе») он пишет:

Сей стих есть полн претворств, в нем добродетель смело Преходит в божество, приемлет дух и тело. Минерва—мудрость в нем, Диана—чистота, Любовь—то Купидон, Венера—красота. Где гром и молния, там ярость возвещает Разгневанный Зевес и землю устрашает. Когда встает в морях волнение и рев, Не ветер то шумит,— Нептун являет гнев. И эхо есть не звук, что гласы повторяет,— То нимфа во слезах Нарцисса вспоминает.

(Сумароков 1957, 119; ср. 137).

Одновременно Сумароков указывает, что в других (невысоких) жанрах такая образность неуместна:

Слог песен должен быть приятен, прост и ясен, Витийств не надобно; он сам собой прекрасен; (...) Не делай из богинь красавице примера И в страсти не вспевай: «Прости, моя Венера, Хоть всех собрать богинь, тебя прекрасней нет», Скажи, прощался: «Прости теперь, мой свет!...» (...) Когда с возлюбленной любовник расстается, Тогда Венера в мысль ему не попадется.

(Там же, 124).

Таким образом, невысокие жанры связаны с установкой на естест­венную речь, тогда как противопоставленные им высокие жанры ока­зываются ориентированными на книжную традицию, санкционирую­щую использование мифологических образов. Говоря о необходимо­сти использования мифологии, Сумароков повторяет «Поэтическое ис­кусство» Буало (песнь III, строфы 160—172 — Буало, II, 100). В двух