444 IV. Плоды просвещения

ния. Дальнейшее изложение будет посвящено русской трансформа­ции описанных выше процессов.

2. Со времен Алексея Михайловича концепция надконфессиональ-ного государства, в котором монарх распоряжается общественным благом, переносится и в Россию. Об этом свидетельствует, в частности, его церковная политика-. Для Петра данная концепция уже является исходным моментом государственных преобразований. Речь идет, од­нако, не о простом заимствовании европейской схемы, а о сложном процессе ее трансплантации (ср. о понятии трансплантации: Лихачев 1973, 15—23;Лотман 1985).

Действительно, европейские идеи попадали в России не на девст­венную почву, а в контекст сложившейся культурной традиции. По­этому трансплантируемые идеи здесь преображались и получали но­вую жизнь. Идея монарха как установителя социальной гармонии и блюстителя общественного блага соединялась здесь с традиционными

* Представление о том, что включение России в движение европейских идей происходит только при Негре I, является, пидимо, неправомерным, li Тридцати­летнюю войну Россия вовлечена не была, но два ее ближайших соседа—Швеция и Полыни — принимали в ней самое активное участие, и вряд ли формировавшее­ся в ходе этой войны новое политическое мышление не было хотя бы в какой-то степени воспринято Алексеем Михайловичем (ср.: Биллинггон 1987). Он был во­обще достаточно внимателен к перипегиям европейской истории, как показыва­ет, например, его запрет на въезд английских купцов в Архангельск после казни Карла I. Я думаю, что он не прошел и мимо идеи надконфессионального поли­цейского государства. С самого начала своего царствования он активно руководит церковной политикой, передает в подведомственный ему и им же учрежденный Монастырский приказ ряд функций церковного управления, занимается исправ­лением церковных обрядов и преследованием противников его нововведений. Характерно, что и протопоп Аввакум, и патриарх Никон с разных сторон облича­ют его как узурпатора церковных полномочий, претендующего на роль фактиче­ского главы церкви. Никон так и пишет: «Егда глава есть церкви царь? Ни, но глава есть Христос, яко же пишет апостол. Царь ни есть, ни быти может глава церкви, но яко един от уд, и сего ради ничтоже может дейсгвовати во церкви, ни­же послсдняго чтеца чин» (Каптерев, II, 188). В традиционном русском сознании европейская модель—и в ее католическом, и тем более в ее протестантском вари­анте— воспринимается как кощунственное поползновение царства на священст­во. Очевидно вместе с тем, что усвоение нового политического и культурно-исто­рического мышления отражается прежде всего в церковной политике, поскольку церковь как хранительница традиционного религиозного сознания не может не противостоять новаторству этого типа.

Государственный миф в эпоху Просвещения 445

мессианистическими представлениями, сформулированными в кон­цепции Москвы—Третьего Рима. Соответственно, из медиатора кос­мического порядка монарх превращался здесь в демиурга, в творца нового царства, которое должно преобразить мир. То, что наново соз­дается царем, и есть начатой этого нового мира и вмесге с тем — в со­ответствии с европейской мифологией государства — восстановление изначального благого порядка. В этом контексте понятно, что Петр и его приближенные могут называть Петербург «Раем» и «Святой зем­лей» (см.: Лотман и Успенский 1982, 240). В этом же контексте Канте­мир может писать о созданном Петром «новом народе» (Кантемир, I, 46), а Ломоносов, обращаясь к шведам, говорит:

К себе вас та земля влечет, В которой мед с млеком течет? Нуж впредь; пройдите! нет и дива! Вегь вы почти уж так в Раю. Коль блиско наша к вам столица!

(Ломоносов, I, 34).

Созданная Пегром новая сграна оказывается, таким образом, зем­лей утерянного изначального блаженства, а Петр—спасителем мира, восстанавливающим Рай на земле. Показательно, что Аркадия приоб­ретает здесь явные черты земли обетованной, что непосредственно от­ражает мессианистическую трансформацию европейского государст­венного мифа3.

Европейская концепция монарха как распорядителя всеобщего блага приводит в России к беспрецедентной сакрализации царя, рас­пространяющейся со времен Алексея Михайловича и характеризую­щей весь императорский период русской истории. В русском варианте

•' Именно об этом свидетельствует образ земли, в которой течет мед и молоко, восходящий к Библии, см. Исх. XIII, 5: «И будет, егда введет тя Господь Бог твой в землю... еюже клятся ко огнем твоим, даги тебе землю точащую млеко и мед» (ср. еще Исх. III, 8; Втор. XXVI, 9; ср. Солосин 1913, 248—249). Эсхатологиче­скую значимость этого образа подчеркивает отнесение его в православной тради­ции к Богородице как водительнице обновленного человечества (см. в Акафисте Богородице: «Радуйся, из нея же течет мед и млеко»). Данный образ неоднократ­но повторяется у Ломоносова, ср.: «В Неве прольется меда сладость» (Ломоносов, I, 54), «Текут млеком и медом реки, Собой земля плоды растит» (Там же, 54); впо­следствии он становится одним из клише русской панегирической оды.