Раздел 2. Культура России Нового времени

кого, то его славянофильские, почвеннические симпатии к наци­ональной специфике и национальному избранничеству России восполнялись полифонизмом художественного мира, где прин­цип относительности, релятивности, распространенный не толь­ко на идейные позиции персонажей, но и на авторские интен­ции, тем самым безусловно размывал центростремительное на­чало в его творчестве — художественном и философском.

Таким образом, будучи во многом противоположными друг другу художниками и мыслителями, Толстой и Достоевский, каждый сам по себе, соединяли в своем творчестве — в каждом своем произведении — обе тенденции, характерные для рус­ской классической культуры, — центробежную и центростре­мительную, причем делали это с таким философским и психо­логическим масштабом, который придавал им значимость выра­зителей национального своеобразия русской культуры и в то же время — вершинных явлений мировой культуры. При этом творчество обоих великих писателей отличалось редкой куль­турной универсальностью: это были не только произведения словесного искусства, но и философские трактаты, и нравствен­но-дидактические учения, и религиозная проповедь, и истори­ческие, социальные, психологические исследования человечес­кой природы и общества, и политическая публицистика, и ав­торская исповедь, и человеческий документ эпохи.

С точки зрения различного воплощения характерной рус­ской бинарности в творчестве Толстого и Достоевского, пока­зательны два романных заглавия — «Война и мир» у Толстого и «Преступление и наказание» у Достоевского. В том и другом случае попарно связаны смысловые противоположности пре­дельной степени обобщения, но если у Толстого состояния «вой­ны» и «мира» (между государствами, между классами, между отдельными людьми, в душе одного человека и т.д.) сменяют друг друга во времени, то у Достоевского «преступление» и «наказание», осуществляемые и переживаемые едва ли не каж­дым персонажем романа, развиваются параллельно, взаимно оттеняя друг друга и усиливая нравственно-философское зву­чание каждого эпизода, каждого поступка, каждого слова (так, наказание героя нередко опережает его преступление, а идея преступления оказывается сама по себе наказанием ее авто­ра). В то же время замечательно стремление обоих русских писателей видеть действительность в виде смысловой пары,

278

____________________Лекция 17. Кризис русской классической культуры

диалектической антиномии, борьбы противоположностей, т.е. дихотомически.

Позднее, уже глядя из XX века, не без влияния художествен­но-философского опыта Толстого и Достоевского, Н. Бердяев сформулировал парадигму национального русского характера и менталитета русской культуры как предельно поляризованных. Смирение и бунт, жалость и справедливость, сострадательность и жестокость; любовь к свободе и склонность к рабству. Эту дихотомию отразили в своем творчестве — каждый по-своему — не только Толстой и Достоевский, но и многие другие деяте­ли классической русской культуры. Особенно показательна пара великих русских мыслителей — К. Леонтьев и В. Соловьев, как и Толстой с Достоевским, отразивших специфику русской клас­сики, составивших ее славу и силу, подготовивших совместны­ми усилиями следующую за классической эпоху в развитии рус­ской культуры — Серебряный век.

В своей философии культуры Леонтьев испытал определен­ное влияние морфологической концепции Н.Я. Данилевского («Россия и Европа»), с его теорией культурно-исторических ти­пов, с его натуралистическим пониманием исторической жизни цивилизаций, проходящих одни и те же циклы развития — от рождения к расцвету и далее к одряхлению и упадку. Вслед за Данилевским Леонтьев устанавливает трехфазный цикл разви­тия любых организмов — от растений до государств и нацио­нальных культур: 1) первичная простота; 2) цветущая сложность и 3) вторичное смесительное упрощение. Любое органическое развитие, по Леонтьеву, имеет начало и конец (рождение и смерть) и достигает своей кульминации в эпоху «сложного цвете­ния», когда общество приходит к максимально дифферен­цированному, разнородному и разнообразному строению; про­тиворечия его неравенства — социального, эстетического, ре­лигиозного, нравственного — обнаруживают высшее развитие и наиболее резкое выражение; сильная государственность и неограниченное насилие удерживают в эту пору культурно-ци-вилизационное равновесие. Страсть к равенству и смешению гибельна для культур и цивилизаций, она влечет за собой их старость и умирание. Особую роль здесь у Леонтьева играет понятие формы, понимаемой как «деспотизм внутренней идеи, не дающей материи разбегаться». По Леонтьеву, именно форма определяет содержание материи, диктует ей логику развития,

279