Раздел 2. Культура России Нового времени

шим русскую революцию и предопределившим ее раз­рушительный для культуры характер.

Усваиваемый русской культурой европеизм заключался не столько в приятии либерально-демократических ценностей и принципов, неразрывно связанных с западно-европейской «сре­динной культурой» (амортизировавшей, сглаживавшей поляри­зацию социокультурных тенденций в развитии западной куль­туры), сколько в приобщении к идейно-нравственному наслед­ству Великой французской революции с ее идеалами свободы, равенства и братства (очень адекватно ложившихся на традици­онные для русской культуры представления о соборности, об­щинном коллективизме, «мире» как стихийном самоосуще­ствлении социальной гармонии). А это наследство с необходи­мостью подразумевало как свой центральный, основополага­ющий элемент «кровавую любовь Марата к свободе», его «кро­вавую ненависть» ко всему, что, как писал В. Белинский В. Боткину летом 1841 г., отделялось от «братства с человече­ством хоть коляскою с гербом».

В сознании леворадикальной русской интеллигенции начи­нало укореняться странное смешение любви и ненависти: два сильных и полярных по своей направленности чувства пере­стали быть взаимоисключающими — напротив, сознавались как взаимодополнительные, неразрывно сопряженные друг с дру­гом, а подчас — как одно, амбивалентное чувство. Ненависть признается условием и средством достижения всеобщей люб­ви; деспотизм — путем достижения свободы; насилие и жесто­кость — предпосылкой будущего гуманизма и всеобщего счас­тья людей.

Особенно красноречивы интимные признания Белинского Боткину в своей «фанатической любви к свободе и независи­мости человеческой личности» в обществе, «основанном на прав­де и доблести». «Безумная жажда любви» выражается у «неис­тового Виссариона» в его стремлении «любить человечество маратовски»: чтобы «сделать счастливой» малейшую часть че­ловечества, ему кажется возможным «огнем и мечом» истре­бить остальную. Белинский доказывал, что «улучшение челове­ка» только и возможно «через социальность», а потому всего важнее способствовать ее развитию путем даже «насильствен­ных переворотов», через кровь. По Белинскому, людей «насиль­но надо вести к счастью». «Кровь тысячей» у русского филосо-

268

Лекция 16. Либерализм и радикализм

фа-радикала оправдывается «унижением и страданием милли­онов». Позднее именно так будет мотивировать необходимость насилия и жестокости в процессе оцивилизовывания масс Ле­нин, дискутируя о социалистическом гуманизме с Горьким пос­ле Октябрьского переворота.

Смешение любви и ненависти в различных отношениях и сочетаниях стало основополагающим принципом революцион­ного крыла русской культуры, едва ли не фундаментом самой центробежной тенденции в ее развитии, требовавшим борьбы противоположностей как условия социокультурной динамики. Одновременно с «уравнением в культурных правах» любви и ненависти в русской культуре шел процесс распространения того, что Писарев назвал «отрицательными доктринами». Вслед за отрицанием окружающей социальной действительности, офи­циальной культуры и идеологии, общественно-политического строя и т.п. отрицательный взгляд на все без исключения стано­вится средством испытания каждого явления на жизненность и ценность. Однако сила отрицания во многих случаях оказыва­лась превышающей возможности предметов отрицания; и речь шла не только об искусе «нигилизма» (в лице того же Д. Писа­рева или В. Зайцева, П. Ткачева или С. Нечаева).

В этом же ряду находится и беспощадный смех Салтыкова-Щедрина, в равной мере убийственный для глуповских «градо­начальников» и для самих глуповцев, для пошехонских мужи­ков и для «господ Головлевых», для «медведей на воеводстве» и «благонамеренных зайцев». После Щедрина в российской дей­ствительности не осталось явлений, избегших осмеяния или не заслуживающих отрицания. Собственно это и была любовь ху­дожника к своей стране, к своему народу, неотделимая от нена­висти, — любовъ-яенсшистъ, воссозданная как исконно русское амбивалентное мировосприятие, своего рода бинарная струк­тура русской культуры, не приемлющей компромиссной середи­ны, отражение поляризованного общества.

Слабость и безжизненность российской «золотой середины» — либерализма — ярче всего проявилась в том, что крупнейшие фигуры русской классической культуры — А. Пушкин и Н. Го­голь, М. Глинка и П. Чайковский, И. Репин и И. Крамской, Ф. Тютчев и А. Фет, Л. Толстой и Ф. Достоевский, В. Соловьев и К. Леонтьев — избежали соблазна либеральной «середины»: их мировоззрение и творчество представляют собой противоречи-

269