Раздел 2. Культура России Нового времени

Тане и вспоминает о незабвенном 1812 годе. Внимание читате­ля напрягается, он готов простить поэту все прежнее пустос­ловие за несколько высоких порывов; слушает первый при­ступ, когда поэт вспоминает, что Москва не пошла на поклон к Наполеону, радуется, намеревается благодарить поэта, но вдруг исчезает очарованье. Одна строфа мелькнула и опять то же! Читатель ожидает восторга при воззрении на Кремль, на древние главы храмов Божиих; думает, что ему укажут слав­ные памятники славянского Рима — не тут-то было. Вот в каком виде представляется Москва воображению нашего по­эта...» И следует пушкинская строфа:

<... >Возок несется чрез ухабы. Мелькают мимо будки, бабы. Мальчишки, лавки, фонари, Дворцы, сады, монастыри, Бухарцы, сани, огороды, Купцы, лачужки, мужики, Бульвары, башни, казаки, Аптеки, магазины моды, Балконы, львы на воротах И стаи галок на крестах.

«Все описания, — заключает Ф. Булгарин, — состоят толь­ко из наименований вещей, из которых состоит предмет, без всякого распорядка слов».

Вряд ли так представленный образ Москвы или картина бала, вызвавшие ярость Булгарина, с его тривиальными вкусами и консервативными нормами, могут быть сегодня всерьез интер­претированы лишь как победа пушкинского реализма над бул-гаринским романтизмом, скорее в этих текстах Пушкина мож­но с удивлением узнать черты будущей авангардистской поэти­ки: «поток сознания», хаотическое нагромождение случайных деталей, абсурдизм, «сюр», оксюморонные конструкции... Не­приятие Булгариным пушкинской поэтики вполне закономер­но и принципиально. Ведь все эти как бы беспорядочные «по-именования» предметов, трактуемые критиком как «непонятно-модные» стихи, — это собственно пример той самой модели, которую Лп. Григорьев и назвал «наше всё»: натура, ничего не исключающая, всё объединяющая и примиряющая в себе, рав-

238

Лекция 14. Феномен Пушкина

новесие полярных крайностей, образованное логикой «взаимо­упора», сквозная амбивалентность смыслов, кумулятивное един­ство разнородных компонентов и взаимодополнительных состав­ляющих. Однако эта поэтика, эта логика, эта модель действи­тельности — отнюдь не завоевания раннего русского реализма: их условность, нарочитость, интеллектуальная эксперименталь-ность несомненны.

Вслед за Булгариным постмодернист А. Синявский (под псев­донимом Абрам Терц) ернически трактует пушкинскую пере-чцсдшпедьность как условный прием, присущий примитивиз­му. «Действительность измерялась списками воспетых вещей». В его (Пушкина) текстах живет «первобытная радость простого называния вещи», обращаемой в поэзию одним только магичес­ким окликом. Не потому ли многие строфы у него, замечает Синявский, смахивают на каталог по самым популярным тогда отраслям и статьям? «Пафос количества в поименной регистра­ции мира сближал сочинения Пушкина с адрес-календарем, с телефонной книгой по-нынешнему, подвигнувшей Белинского извлечь из Евгения Онегина «целую энциклопедию». В резуль­тате у Пушкина вместо «описания жизни» — «наборы призна­ков», «поголовная перепись», «реестры из сведений», до него считавшихся «слишком банальными», чтобы в неприбранном виде вводить их в литературу.

Воссоздаваемая Пушкиным «действительность» предстает у А. Терца как иллюзорная, вымышленная, искусственно сконст­руированная: «энциклопедичность» пушкинского романа в зна­чительной мере также мнимая. Иллюзия полноты, по мнению А. Синявского, достигается у Пушкина «мелочностью разделки лишь некоторых, несущественных подробностей обстановки». Отсюда следует логический вывод: отличительная особенность «Онегина» — «беспредметность» (со ссылкой на А. Бестужева-Марлинского); это «болтовня» (со ссылкой на письмо самого Пушкина А. Бестужеву); это «роман ни о чем» (уже от себя са­мого). «Энциклопедизм» пушкинских произведений — это сво­его рода «матрица», по которой строится и пушкинская «все­мирная отзывчивость», мозаика деталей, мелочная наблюдатель­ность автора, масса, казалось бы, несущественных подробнос­тей бытия, делающих неотличимыми национальные картины мира. Национальные характеры и традиции, как и национальные культуры в целом, предстают для автора и читателя как равно

239