Раздел 2. Культура России Нового времени

троумной. Разумеется, никто никогда всерьез не допускал срав­нения Пушкина в одном ряду с Булгариным, хотя нельзя не при­знать, что в постсоветский период личность Булгарина вызыва­ет к себе едва ли не более жгучий интерес, чем сам Пушкин: о Булгарине мы не знаем почти ничего, и он настолько скомпро­метирован самим своим существованием в русской культуре, что превратился в литературоведческой молве, казалось бы, в одно лишь антипушкинское недоразумение, в сплошной нега­тивный штамп. Пушкинское же литературное бытие являет со­бой такой безупречный Абсолют, что кажется, уже невозможно ничего узнать сверх того, что было всегда известно и застыло в виде столь же стереотипного позитива.

Между тем противостояние Пушкина и Булгарина в русской культуре столь же значимо, как, например, противопоставление Пушкина и Некрасова, Пушкина и Писарева, Пушкина и рус­ских футуристов: за этими именами стоят противоположные мировоззренческие и творческие принципы, взаимоисключаю­щие эстетические и нравственные нормы, различное видение национального смысла и путей исторического развития России и русской культуры. И это столкновение двух ценностно-смыс­ловых систем русской культуры весьма красноречиво; тем бо­лее, что нет сомнений в том, что сама популярность Булгарина среди читателей пушкинской эпохи свидетельствовала о широ­кой распространенности и чрезвычайной ординарности его по­зиции и взглядов, чего нельзя сказать о Пушкине. Поэтому кри­тика Пушкина Булгариным очень показательна.

Показателен булгаринекий разбор VII главы пушкинского «Евгения Онегина», опубликованный им в «Северной пчеле» (1830) и охарактеризованный Николаем I (в письме к А. Бен­кендорфу) как «несправедливейшая и пошлейшая статья, направ­ленная против Пушкина». Критик констатирует, что «очарова­ние имен исчезло» и имя автора «Руслана и Людмилы» более не является гарантией художественного совершенства его творе­ний. Критик сравнил «водянистую» VII главу романа в стихах с «мистификацией, просто шуткой или пародией». «Ни одной мысли», «ни одного чувствования», «ни одной картины, достой­ной возражения» констатирует Булгарин у Пушкина: «Совер­шенное падение», — восклицает Булгарин в негодовании.

Но что же более всего раздражает «румяного критика»? Ко­нечно, и нарочитые «прозаизмы», и недоступная ему ирония, и

236

Лекция 14. Феномен Пушкина

многослойный контекст лирических отступлений, придающий самым простым фразам, бытовым деталям, упоминаемым фак­там емкий, многозначный смысл, и непредсказуемые повороты пушкинской мысли, то и дело разрушающей самоочевидную логику наивного читателя, — все это органически чуждо Булга-рину. Он ждет от Пушкина готовых штампов, стереотипных образов, тривиальных поворотов мысли. Однако в «Онегине» его ждет: вместо ожидаемого «высокого» — «низкое»: вместо «великих подвигов русских современных героев», завоевываю­щих Кавказ, — «подвиги» «нового действующего лица» — жука! (булгаринский юмор); вместо «великих событий на Востоке, уди­вивших мир и стяжавших России уважение всех просвещенных народов», — подробные описания русского деревенского быта; вместо «высоких чувств поэзии» — «пиитические описания а 1а Byron»:

Осмотрен, вновь обит, упрочен Забвенью брошенный возок, Обоз обычный, три кибитки Везут домашние пожитки, Кастрюльки, стулья, сундуки, Варенья в банках, тюфяки, Перины, клетки с петухами, Горшки, тазы et cetera, Ну, много всякого добра.

Конечно, Байрон здесь ни при чем, но прием нарочито слу­чайных перечислений — очень характерен для Пушкина, осо­бенно в «Онегине». Ясно, что Пушкин эпатирует читателя; он словно ждет того, что какой-нибудь Булгарин в ответ заявит: «Мы никогда не думали, чтоб эти предметы могли составлять прелесть поэзии и чтоб картина горшков и кастрюль et cetera была так приманчива». Действительно, Булгарин подмечает все случаи пушкинских перечислений. Апофеозом в использовании этого приема является знаменитая картина въезда Татьяны в Москву, предвосхищающая «кинематографический» метод пе­редачи потока мимолетных впечатлений.

Булгарин был просто взбешен пушкинским вызовом... Пере­сказывая содержание VII главы, критик глумится над пушкинс­ким сочинением: «Подъезжают к Москве. Тут автор забывает о

237