Раздел 2. Культура России Нового времени

отрицал, в чем сомневался, что он презирал и ненавидел, — было далеко не всё, а значит, и вся его негативистская неуем­ная деятельность была далеко не универсальной, не всеохват­ной, не полной. Демон оказался способным полюбить ангела, хотя бы на мгновенье приостановить в себе ненависть и пре­зрение к миру, сделать в отвергаемом мире некоторые суще­ственные исключения, но эта его невольная победа над собой стала его поражением как «духа отрицанья и сомненья», сим­птомом изначального несовершенства и демона, и самого де­монизма. Ангел «сиял» поистине «недаром»: своим невинным сияньем он усмирил демона и уронил его в его собственных глазах, доказал собственное совершенство и ущербность сво­его антипода.

Пушкинское стихотворение не случайно называется «Ангел», а не «Демон»: в нем выражен пушкинский непоколебимый оп­тимизм, вера в неизбежность победы сил света над силами тьмы, созерцания над деятельной активностью, утверждения над от­рицанием, любви над ненавистью, красоты над политическим мятежом. Однако все эти смысловые оппозиции «снимаются» более сильной антиномией — полноты и ущербности.

Глубокие размышления в связи с этим стихотворением и этим мотивом пушкинского творчества оставил М.О. Гершен-зон в книге «Мудрость Пушкина». Осмысляемый им мотив — это «встреча неполноты с совершенством». Другие варианты «встречи неполноты с совершенством», представленные Пуш­киным, гораздо более драматичны: финальная сцена «Евгения Онегина», где Татьяна и Онегин «противостоят друг другу, как ангел и демон на земле», и коллизия Моцарта и Сальери, завер­шающаяся злодейством. Деятельная активность Онегина не толь­ко его окончательно «закрепощает неполноте», но и «вовлека­ет» предстоящее ему совершенство (Татьяну) «в ущербность».

И тем не менее найденная Пушкиным универсальная кол­лизия бытия — столкновение «неполноты» мира с «совершен­ством», ущербности с идеалом — оказывается очень удобной для понимания происходящего в мире вообще: в конечном сче­те это та же проблема, что и соотношение «всего» и его состав­ной части. Так, «наше всё» по отношению ко всему «нашему» универсально и всеобще: все остальное является частями этого «всеединства». Однако «наше всё», соотнесенное с иным (чу­жим) «всем», предстает само как часть (наряду с иными частя-

234

Лекция 14, Феномен Пушкина

ми) какого-то еще более универсального целого — вселенского «всеединства», общечеловеческого «всего». Пушкинская «все­мирная отзывчивость» — производная от его «всеотзывчивос-ти национальной», один из аспектов его художественной и фи­лософской универсальности, всеобъемлемосги.

Задолго до того, как Ап. Григорьев сформулировал свою фор­мулу пушкинской простоты (Пушкин — это «наше всё»), в спра­ведливости подобного суждения сомневались многие. Среди них были и друзья, и враги Пушкина, и его поклонники, и недобро­желатели, и его современники, и более или менее отдаленные потомки. Стало быть, списать неприятие концепции Пушкина как «нашего всего» исключительно на те или иные идейные пре­дубеждения ее противников или на наличие смысловой, исто­рической, мировоззренческой или иной дистанции по отноше­нию к этому странному, неопределяемому концепту — «наше всё» — практически невозможно. Однако тем более интересно понять, что же в восприятии Пушкина не укладывается в пред­ставления о «нашем всём»: то ли наш великий поэт больше, значительнее, нежели прокрустово ложе «нашего всего», то ли, напротив, далеко не любые аспекты, черты, стороны, оттенки национально-русского менталитета («нашего всего») охватыва­ются пушкинской всеобщностью.

Так или иначе из признания этого следует, что Пушкин не является «нашим всем» или, еще жестче, что Пушкин — это не всё «ноше», и ключ для понимания русской культуры в целом, русского национального характера, русской истории и т.д. сле­дует искать за пределами творчества Пушкина, как до и после, так и рядом с ним или даже против него. Речь идет, таким обра­зом, о поисках альтернативных путей русской ментальности, своей семантикой как бы уравновешивающих пушкинское на­чало и составляющих вместе с ним одно амбивалентное целое. В этом случае «наше всё» распадается иа два взаимоисключаю­щих множества — «пушкинское» и «антипушкинское», кото­рые и осуждены сосуществовать в непрестанном соперничестве и борьбе.

Самая одиозная антипушкинская фигура — Булгарин, знаме­нитый объект бесчисленных убийственных пушкинских эпиг­рамм, насмешек, намеков. Самая мысль, что когда-нибудь «с Булгариным в потомках / Меня поставят наряду», Пушкину ка­залась недопустимой, невозможной, а потому невероятно ос-

235