Раздел 2. Культура России Нового времени

ской миниатюре нет прямых смысловых оппозиций. Однако во­ображение читателя легко восстанавливает бинарную логику со­поставлений: «голос лиры» ** «слезы девы» (здесь же еще одна пара: «вдохновение» «-> «воспаление»); «трепет ревности» <-» «сла­вы блеск»; «мрак изгнанья» «-> «светлых мыслей красота» (кроме контраста «мрак/свет», здесь чистоте «мыслей» противостоит «из­гнанье», а их «красоте» — подразумеваемое «безобразие» поли­тических преследований, конечно, не имеющих прямого отноше­ния к любовной коллизии). Наконец, «мщенью», плоду «бурной мечты ожесточенного страданья», смысловой пары как будто не найдено... Подразумевается, конечно, нечто, контрастирующее «страданию» (например, радость, наслаждение и т.п.)* «бурной мечте» (тихая гармония, успокоение, мечта возвышенная), «ожес­точенности» (нежность, умиротворение, доброта, всепрощение). Однако это «неизвестное» не названо, не сформулировано.

Возможность угадать соответствующий полюс эмоциональ­но-поэтического напряжения предоставлена читателю и в то же время «запрограммирована» самой логикой предшествующих антиномических сопоставлений. Впрочем, и эта догадка осеняет читателя чисто интуитивно, первая стихотворная строка, соб­ственно задающая тон и пафос поиска ответа на скрытый воп­рос, мучающий лирического героя, — это и есть искомый смыс­ловой полюс! Противоположностью «мщения», «бурной меч­ты», «ожесточенного страдания» является именно жертвенность, глубина памяти, т.е. само сохранение любовного чувства — ла­тентно, подспудно, имплицитно. Круг замыкается: последняя стихотворная строка незримо связана с первой. Сознание «все­го» приобретает у Пушкина внешность законченного, цельного и совершенного в себе образа.

Подобную логику — от совсем схематичной до гораздо бо­лее усложненной — мы встретим во многих образцах пуш­кинской лирики. В «Трех ключах» (1827) противопоставление «ключа юности» и «Кастальского ключа», пробившихся «в сте­пи мирской, печальной и безбрежной», разрешается «холод­ным ключом забвенья», который в утолении «жара сердца» оказывается «слаще всех»: бесстрастие зрелого жизненного опыта превосходит значимость всех увлечений юности и по­этического воображения. В «Арионе» (1827) сопоставление «кормщика умного» и деятельных пловцов сменяется избран­ничеством «таинственного певца», который один оказался «на

232

Лекция 14. Феномен Пушкина

берег выброшен грозою» и не погиб; мореплавателей погуби­ли не одни лишь «грузный челн» и упорство в достижении неведомой цели, но и те тягостные тишина, молчанье, угрю­мая сосредоточенность на своем деле, в которые они были погружены во время своего рокового плавания; певец же, сво­ими гимнами созвучный «вихорю шумному», спасся «беспеч­ной верой» и вдохновеньем. Антитеза направляющего ума и практической активности рядовых исполнителей рискованных проектов разрешается в творческой «вненаходимости» поэта, одинаково чуждого как отвлеченному рационализму мысли­теля, так и организованным действиям дружного коллектива, — его беззаботность и верность творчеству родственны сти­хиям и охраняются ими.

Исключительной прозрачностью отличается та же сюжетная схема, развертывающаяся в стихотворении «Ангел» (1827), от­личающемся редкой для Пушкина статикой. В его экспозиции представлена полная смысловая противоположность двух незем­ных начал бытия — ангельского и демонического, идеального и порочного, райского и адского, вечно соперничающих в челове­ческой душе:

В дверях эдема ангел нежный Главой поникшею сиял, А демон, мрачный и мятежный, Над адской бездною летал.

Именно демон, с его неутомимой активностью, смятением, внутренним беспокойством, становится источником собствен­ных духовных метаморфоз: взирая на «духа чистого», он не­вольно проникается «жаром умиленья» в отношении ангела и смутно сознает это.

«Прости, — он рек, — тебя я видел,

И ты недаром мне сиял:

Не всё я в небе ненавидел,

Не всё я в мире презирал».

Собственно ангел ничего не предпринимал для покаяния де­мона, для его убеждения или воспитания»: он только «сиял». Но этого оказалось достаточно, чтобы «дух отрицанья», «дух сомненья» понял, к собственному удивлению, что то, что он

233