Раздел 2. Культура России Нового времени

ро «-» зло, любовь «-> ненависть, свобода *-> рабство, красота ь» безобразие и т.п.).

Все сказанное относится прежде всего к «Пушкину» как к символическому интегральному началу русской культуры, ибо кон­цепт «наше всё» в равной мере охватывает и творчество великого русского поэта, и русскую культуру как целое, которые оказыва­ются, таким образом, в известном смысле — на уровне культурно-цивилизацнонных универсалий, феноменологически, структурно-семантически —сходными, изоморфными, даже тождественными.

Амбивалентность, даже оксюморонносгь многих поэтических структур в пушкинском творчестве представлена с классической ясностью и почти геометрической четкостью. Однако броская схематика смысловых оппозиций, социальных контрастов, сопо­ставлений и противопоставлений, напоминающая простой «пе­ребор» полярных значений, не только не воспроизводит логику примитивного мышления, но, напротив, предполагает активное сотворчество адресата, самостоятельно домысливающего кголую диалектику» художественного философствования и невольно уг­лубляющегося в «бездну смысла». Миниатюра 1828 г.:

Город пышный, город бедный, Дух неволи, стройный вид, Свод небес зелено-бледный, Скука, холод и гранит —

Парадоксы Петербурга, грозного города-призрака, предвос­хищающие величественную трагедийность «Медного всадника», незаметно сменяет интонация грациозного мадригала:

Все же мне вас жаль немножко,

Потому что здесь порой

Ходит маленькая ножка,

Вьется локон золотой.

И напряжение неразрешимых контрастов снимается: «ску­ку» компенсирует атмосфера влюбленности, «холоду» и «грани­ту» столичного официоза противостоит тепло женской «нож­ки», трогательно «маленькой» и как бы случайной в огромном городе («порой ходит»), а бездушию неподвижного каменного строения контрапунктирует вьющийся на ветру светлый «ло­кон», легкий, своевольный, отливающий золотистым блеском.

230

Лекция 14. Феномен Пушкина

Смысл пушкинского шедевра именно в этом ненавязчивом «сня­тии» неизбывных противоречий, — оптимизм рождается из не­предсказуемой полноты жизни, в которой, кроме «пышности» и «бедности», духовной «неволи» и архитектурной «стройности» Четвертого Рима, есть место женской красоте, изяществу, теплу сочувствия, взаимности любовно-дружеских отношений мужчи­ны и женщины, поэтическим экспромтам. Отсюда и поэтическое снисхождение к жуткому порождению Империи, казалось бы, чуждому всему человеческому и живому, однако дающему жизнь и красоте, и трепетным чувствам, и возвышенным идеалам, и лю­бовным надеждам, а значит, оправданному высшим назначением.

Пушкинское «всё» складывается из цепочки смысловых ан­тиномий, как будто исчерпывающих многообразие противоре­чивого, поляризованного мира, которая затем нейтрализуется новой оппозицией, гораздо более всеобъемлющей и универсаль­ной. В случае города, «пышного и бедного», это мимолетный абрис любимой или по крайней мере очень привлекательной женщины (всего три разрозненных штриха), который в смысло­вом отношении легко «перевешивает» нагромождение (втрое превышающих количественно) признаков города — угнетающего и восхищающего одновременно. Бесчеловечному и величествен­но надчеловеческому противостоит человеческое, которое, при всей своей хрупкости и кратковременности, «камерности» и интимности, оказывается превалирующим, торжествующим.

Еще одно характерное пушкинское «всё», тоже из области интимной лирики (1825):

Всё в жертву памяти твоей; И голос лиры вдохновенной, И слезы девы воспаленной, И трепет ревности моей, И славы блеск, и мрак изгнанья, И светлых мыслей красота, И мщенье, бурная мечта Ожесточенного страданья.

Все стихотворение состоит из парных перечислений принесен­ного «в жертву памяти» возлюбленной. Поэтическое мастерство состоит в подчеркнутой косвенности представленных контрас­тов: по существу, кроме антиномии «мрака» и «света», в пушкин-

231